Из практики гештальт-терапии с детьми

Ко мне обратилась молодая женщина Марина (27 лет) из-за проблем в отношениях с сыном Андреем. Мальчику 6 лет и, по словам матери, он очень капризный, замкнутый и ранимый. Марина хотела, чтобы я поработала с ребенком. Основной запрос – желание, чтобы Андрюша разговаривал с ней, не замыкался в себе, рассказывал о том, что с ним происходит, перестал капризничать.

Из семейной истории известно, что Марина живет в гражданском браке, от которого есть дочь Аня (1,5 года). С отцом Андрея женщина развелась через полгода после рождения сына. Во время беременности между ней и бывшим мужем были постоянные ссоры и скандалы, а когда Андрею исполнилось 5 месяцев, то он ударил ребенка при очередной ссоре, и это стало «последней каплей в отношениях». После развода они не общаются.

Последние полгода Марина с семьей живет со своими родителями и братом. С момента переезда начались «проблемы в поведении сына». И, как утверждает Марина, всему виной ее мать - бабушка Андрея, которую она охарактеризовала как «генерала в юбке». Бабушка настраивает ребенка против мужа, напоминает постоянно, что это не родной отец для мальчика и скандалит с ним. Со слов Марины, Андрей боится бабушку. Она полностью взяла в свои руки воспитание внука. Главное средство воздействия на ребенка – крик. Мальчик «докладывает» этому «генералу» обо всем, что происходит в семье, подчиняется только бабушке. Между мамой и бабушкой постоянные ссоры, а также конкуренция за внимание и расположение Андрея посредством покупки игрушек и сладостей. По словам Марины, она ощущала «невозможность сопротивляться влиянию матери с детства». И теперь, что бы не попросил Андрей купить, ему все дозволено. Если его желания не исполняют, то ребенок впадает в истерику, плачет, требует «Купи!». Когда Андрею что-то не понравится дома (просьбы родителей, еда и т.д.) он прячется под диван и «выманить его оттуда невозможно». Отношения между Андреем и его отчимом Виктором не складываются, взаимодействия между ними практически нет, хотя мальчик сам решил называть его папой. Из рассказа Марины стало ясно, что в этой семье нарушены роли: для ребенка роль мамы исполняет бабушка. Нет четких границ между семьей Марины и семьей ее матери.

Через два месяца Марина с мужем и детьми должна была переехать на другое место жительства, и она попросила «сделать все возможное за эти два месяца», так как было не ясно, сможет ли мальчик посещать терапию дальше.

Я договорилась о первой совместной встрече с Мариной и ребенком. Это было необходимо для того, чтобы между Андреем, его мамой и мной не было никаких «секретов»: зачем нужны занятия, чего хочет от ребенка мама, какая проблема есть в семье и кому нужна помощь? Это первый шаг для установления доверия между мной и мальчиком и создания атмосферы безопасности в игровой комнате. А мне, в свою очередь, было интересно, как Андрей отнесется к тому, что ему надо будет посещать занятия, согласен ли он с тем, что рассказывает его мама. Семейные встречи позволяют проследить характер нарушений в отношениях между ребенком и родителями.

Иногда родители признаются (как и в этом случае), что терапия нужна не ребенку, а им. Когда ребенок это слышит, то меньше тревожится по поводу предстоящих встреч. В основном же родители просят о терапии для своего ребенка, считая, что это наиболее эффективный способ ему помочь, то есть изменить его поведение, но делают это для удовлетворения своих потребностей. Ведь ребенок, как известно, «плохой» или «хороший» в зависимости от представлений его родителей и общества. Конечно, я стараюсь учитывать пожелания родителей, но для меня первоначально важна поддержка потребностей ребенка, его свободы, самовыражения.

Я была удивлена, когда увидела Андрея. Его походка, речь, поведение создавали ощущение, что передо мной мальчик трех-четырех, но никак не шести лет. Он вызывал у меня много нежности, умиления, а его огромные карие глаза сразу как будто «приковывали» взгляд. После рассказа Марины о том, что ее беспокоит, я попросила ее обратиться к мальчику напрямую и рассказать о том, чего бы она хотела от него, зачем ему занятия, рассказала о своих чувствах. При открытом обращении к ребенку выявляются скрытые чувства родителей, а также и они, и ребенок получают новый опыт в отношениях, в общении друг с другом.

Марина после долгой паузы и с дрожью в голосе сказала: «Хочу, чтобы ты перестал капризничать…» Чтобы убедиться, что Андрей услышал, я попросила его повторить желание мамы. Повторить он не смог, сказал что услышал, но не помнит. Я попросила Марину еще раз повторить, но она сообщила уже о другом желании («Хочу, чтобы ты разговаривал со мной»). Ответ ребенка был тот же. Когда я попросила повторить вновь, я была удивлена тем, что Марина опять изменила свои слова («Хочу, чтобы ты слушался…»). Ответ мальчика повторился. Я обратила внимание на то, что слова Марины каждый раз меняются. Она удивилась, сказала, что не заметила. О своих чувствах ей говорить было сложно: Марина не могла сказать, что с ней происходит, когда она сообщает о своих желаниях сыну.

Андрей соглашался со всем, что говорила его мама, но на мои просьбы повторить сказанное он отвечал «не помню», «не знаю». Диагностика же показала, что развитие познавательных процессов в норме, т.е. у ребенка все в порядке с памятью, вниманием, восприятием и т.д. При общении с Мариной мальчик практически не смотрел в глаза. Он стоял рядом, опустив голову. Изредка поглядывал на меня. Когда Марина обращалась по моей просьбе к сыну, то каждый раз пыталась «придвинуть» его к себе, как будто стать одним целым. Если задавала вопросы, то ответов не получала. Андрей мог только произнести «Мама, а ты мне купишь машинку?» После совместной сессии было ясно, что ребенок «не слышит» свою мать, в семье практически нет прямого обращения друг к другу, о своих чувствах, желаниях они не разговаривают, существует сложность в их выражении.

На семейной сессии я постаралась объяснить Марине, что часто поведение, реакции и желания детей в процессе и после терапии меняются не так, как ожидают родители. Но это потребности именно ребенка. Терапия с детьми включает просветительский компонент для родителей, так как им необходимо дать понять, что ребенок – это отдельная личность, а не продолжение или часть кого-то другого. А поведение ребенка, как например истерика, замкнутость, капризы и так далее, это реакция на то, что происходит в семье, в отношениях между ее членами. К тому же необходимо самим родителям учиться говорить о своих чувствах, выражать их прежде, чем требовать этого от ребенка.

На первой индивидуальной сессии с ребенком для структурирования процесса и определения границ (моих и терапии) я ввела сразу несколько правил, одно из которых – занятие не больше часа (45 минут на сессию и 5-10 минут, чтобы ребенок убрал за собой игрушки, и мы попрощались). Звонок будильника означал окончание сессии. Андрею было очень трудно принять это ограничение. Он бунтовал, хныкал, когда нужно было уходить, либо просил взять какую-нибудь игрушку с собой, но спустя три сессии он сам спокойно начал объяснять мне, для чего звенит будильник и «пора собирать игрушки и встречаться на следующей неделе». Для него это был большой шаг – принимать мои правила, установленные границы и начать реагировать по-новому.

Первые несколько встреч Андрей предпочитал играть. Круг игр был один и тот же: либо «в магазин» (он продавец, а я покупатель), либо в «войну» между двух лагерей за деньги, при чем в его «лагере» всегда присутствовали все члены семьи, включая бабушку. Я в основном следовала его инструкциям, включалась в игру только по его просьбе и давала максимум свободы, чтобы изучить поведение ребенка, способы реагирования на различные ситуации, слова, установить с ним контакт и доверие. На вопросы о семье Андрей не отвечал, игнорировал их либо говорил об игре.

На четвертой сессии Андрей принялся рисовать. Я показала, как можно рисовать пальцами. Рисунок с помощью пальцев не только дает свободу в самовыражении, но расслабляет детей, позволяет получить новый опыт и возможность чувствовать себя более безопасно. После таких экспериментов появляется возможность говорить о внутреннем состоянии ребенка. Андрей смеялся, когда я макала пальцы в краску и изображала разные «каракули» на бумаге. Спустя некоторое время мальчик решил попробовать сам. Он несколько минут колебался, но после начал рисовать. Ему доставляло много удовольствия смешивать краски и закрашивать лист бумаги полностью. На глазах он становился очень энергичным, «живым», говорил громким голосом. Он следил за моей реакцией, когда пачкал руки и смешивал краски. Я любовалась, глядя на него, и ощущала внутреннюю свободу и спокойствие. На мой вопрос о состоянии и чувствах, Андрей сказал, что ему весело и спокойно. Когда мальчик закончил рисовать, я попросила его представить, что рисунок может говорить и рассказывает Андрею историю. Андрей сказал очень хмуро: «Не красиво, если таким будешь, как я! Рисунок говорит, что нельзя быть грязным!» Затем он вскочил, начал играть «в войну» и не хотел возвращаться к разговору о рисунке.

После эксперимента я ощутила, что наш контакт стал не таким хрупким, как в предыдущих сессиях, и в этот раз я решила быть более активной, попробовать новые способы взаимодействия, а также попытаться поконфронтировать с ним. В игре у нас сформировалось два «лагеря»: Андрей с его семьей и я. Мальчик забрал себе все «оружие» в виде маленьких мячей, мне же оставалось обороняться. Он начал атаковать и забрасывать мячи на мою территорию. Когда он остался без оружия, я собрала мячи и сообщила, что теперь моя очередь - все «боеприпасы» на моей территории. И тут я впервые увидела реакцию, о которой говорила Марина. Мальчик резко убежал в угол комнаты, начал «истерить», плакать. Передо мной опять был ребенок трех-четырех лет. Я сначала испугалась, потом разозлилась – именно про эти чувства сообщала его мать, когда рассказывала об истериках сына. Почувствовав больше безопасности, мальчик стал реагировать на ситуацию, которая ему не нравится, как при матери. Я спокойно спросила, что с ним происходит. «Я не хочу с вами воевать», - сказал он. Я таким же спокойным тоном рассказала ему о своих чувствах и о причине, по которой они возникли. Спокойная и новая для ребенка реакция взрослого (его мать обычно игнорировала такое поведение либо кричала) способствовала тому, что Андрей стал сам рассказывать о своей семье.

Ребенок рассказал, что ему очень хочется играть со своей сестрой, а «папа не пускает в комнату», и он играет, когда его нет. Мама всегда занята Аней, а ему хочется, чтобы она приходила на наши занятия вместе с ней. Мальчик также говорил о том, что не понимает, за что его ругают и почему не покупают все, что он хочет.

После этой сессии, Андрей стал больше раскрываться и очень часто стал упоминать о своей сестре, при чем называл ее всегда очень ласково (сестричка, сестренка, Анечка). Сначала я ощущала много нежности, умиления во время беседы с Андреем о ней. Мальчик улыбался, говорил, какая она маленькая, до мельчайших подробностей ее описывал и даже в играх обязательно упоминал о ней. Иногда описания сестры были чрезмерно детализированы, и мне стало интересно, как складываются отношения между сестрой и братом, как они взаимодействуют друг с другом дома.

По сути, сейчас Аня требует много внимания и заботы у матери, и когда появляется ревно сть и злость со стороны первого ребенка на младших детей и родителей, то это вполне объяснимо. К тому же это ребенок отчима, который также «отнимает» внимание и любовь мамы. Но после рассказов Андрея складывалось ощущение, что Аня – самый замечательный ребенок в мире и, кроме любви и нежности, к ней испытывать ничего нельзя. Возможно, такое отношение к сестре - это способ мальчика быть ближе к матери.

Я пригласила на консультацию Марину, чтобы подробнее узнать об отношениях брата и сестры дома. Кроме того, мне хотелось предложить ей несколько заданий на дом, которые бы могли ускорить процесс терапии. Марина рассказала, что Андрею действительно не часто позволяют играть с сестрой, так как «она быстро ему надоедает и у них разный возраст, что не позволяет играть вместе». В основном все время Марина проводит с дочкой сама и играет с ней сама, так как «Анечка требует много внимания и заботы, она ведь маленькая». Я поделилась своей гипотезой о том, что Андрею хочется внимания, заботы и что, возможно, через игру с сестренкой он хочет быть ближе к ней. Я порекомендовала включать в игры с Аней Андрея по 20-30 минут в день. Эффективнее, если такие игры будут проводиться каждый день и в определенное время, можно использовать таймер или будильник для обозначения временных границ (для семьи с отсутствием четких границ это было бы отлично). Игру пусть выбирает Андрей, но матери необходимо поддерживать совместную игру детей. Позже постепенно можно включать и отчима. Марина с легкостью согласилась на этот эксперимент. Конечно, хорошо, когда родители двигаются навстречу терапевту, своему ребенку, но чаще всего о заданиях «забывается» или «не хватает времени на подобные действия дома», как призналась позже Марина. Я также порекомендовала прямо сообщать о своих чувствах Андрею, особенно в моменты истерик, только реагировать спокойно: спокойно говорить о злости, причине ее появления; спрашивать ребенка о чувствах.

До переезда Марины с мужем и детьми оставался месяц. На одну из сессий Андрей пришел очень грустный, опять складывалось ощущение, что ему три-четыре года, и он вот-вот заплачет. Я обратила на это внимание, сказала, что мне интересно, что с ним происходит, все ли у него в порядке дома. Он только сказал, что ему действительно грустно. О причине своего состояния Андрей не хотел говорить. Тогда я попросила нарисовать свое настроение, свою грусть, если ему хочется. Мальчик начал рисовать. Его рисунок был очень яркий: голубое небо, солнце, фиолетовый человек с крыльями, зеленая травка… Мои впечатления от рисунка совсем расходились с настроением ребенка. Описывать рисунок Андрей отказался и начал играть «в магазин». И только после этого, когда он, вероятно, почувствовал себя более безопасно или нашел с помощью игры ресурсы для того, чтобы рассказать о происшедшем, мы смогли вернуться к рисунку. Андрей начал его описывать и рассказывать о семье: «Это папа… Он злится на Аню, что она ему мешает… В семье никто не играет с Аней… Моя семья – бабушка, дедушка, Витя (впервые мальчик сказал не «папа») – мой плохой папа. Так говорит бабушка, и он курит… Дразнит меня, когда я плачу… Потом я рассказываю об этом бабушке… Папа плохой – он курит и ничего не покупает. Так говорит бабушка и мама». Я была удивлена рассказом ребенка и тем, что, оказывается, мать также настраивает Андрея против отчима.

«Еще в моей семье Анюта и мама (мать Андрей назвал в последнюю очередь)… Бабушка бьет меня, когда я делаю что-то плохое… Мама тоже. Никто не объясняет мне, за что…». У меня все как будто сжималось внутри, было очень грустно, когда ребенок это рассказывал, и еще было много злости на мать, бабушку, отчима. Наверняка, злость чувствовал и Андрей, только для него это было «запретное» чувство: на одной из сессий мальчик сказал мне при разговоре о чувствах, что злиться нельзя. Потом он резко оборвал свой рассказ, как будто давая мне понять, что с него переживаний на сегодня хватит, и сказал: «Бабушка мне купила машинку утром, а мама вечером… Я сам выбирал!»

Чаще всего и больше всего ребенок рассказывал об Ане, бабушке и маме. Про дедушку и дядю (брата матери), кроме упоминания о том, что они существуют, больше ничего не было сказано, причем самой Мариной тоже. Было ощущение, что брат Марины и ее отец (дедушка Андрея) присутствовали в семье фактически, но роли никакой в ней не играли или их не было вообще. И это ощущение еще больше подкрепляли мои фантазии, которые появились после рассказа мальчика о «не настоящем папе, так как он курит, а от этого умирают… Так говорят бабушка и мама». У меня вдруг перед глазами появилась картинка, что бабушка и мама постепенно «убивают» отчима Андрея, и мальчику не надо привыкать к Виктору и любить его, так как он все равно умрет от курения. От этих фантазий становилось страшно и печально.

На следующей сессии Андрей начал играть, а я занимала скорее позицию наблюдателя, хотя ребенок постоянно пытался привлечь меня в игру. Вдруг Андрей громко обозвал себя «дураком недоделанным», хотя «мама запрещает так говорить, но ее здесь нет». Потом, как мне показалось, со злостью очень возбужденно сказал: «Я никогда дома так себя не чувствовал! Интересно и весело…». Я попросила рассказать о своих чувствах «здесь и теперь» или выбрать картинку с чувством. В терапии с детьми я использую пиктограммы (картинки с эмоциональными состояниями), так как дети иногда не совсем верно называют свои чувства или не знают, что сказать. Работа с детьми часто включает обучение тому, какие бывают эмоции, когда они возникают и для чего нам нужны. Андрей выбрал пиктограмму злости и сказал, что злится, но на кого, не знает. Тогда я предложила нарисовать свою злость. Мальчик рисовал каракули коричневого цвета с одной стороны и цветные – с другой. Я спросила у Андрея о том, что говорит эта злость: «Тупица! Сволочь!.. Больше ничего…». На другие вопросы о рисунке Андрей не отвечал. Потом рассказал, что эти слова он слышал от отчима, но кому были адресованы эти слова, ребенок не помнит. На мой вопрос о том, что Андрею хотелось бы сделать с этой злостью, мальчик скомкал рисунок и «швырнул» его в угол. «Все, злость ушла», – сказал он. Далее в первый раз за все время терапии Андрей согласился поговорить о «запретном» чувстве.

Во время эксперимента мальчик постоянно следил за моей реакцией на свои слова, действия. Андрей начал рассказывать мне о своих чувствах по отношению ко всем членам семьи, особенно к матери. В возрасте четырех лет, когда родилась сестра, его отдали на полгода бабушке на воспитание. А потом мать с Аней положили в больницу на два месяца. Все это вызывало много злости, обиды у ребенка. Внимания мамы не хватало, желание иметь папу было велико, и после того, как семья снова начала жить вместе, Андрей стал называть отчима папой, что можно объяснить и желанием Андрея быть ближе к матери. Возможно, эти детские переживания и объясняют регресс к возрасту четырех лет, когда Андрею было тяжело и грустно.

За время терапии Андрей смог рассказать о своих чувствах и получить поддержку с моей стороны в их выражении. Он понял, что имеет право на проявление разных чувств, смог сказать о своей злости и обиде матери. Ее это напугало, хотя она сама желала самораскрытия с его стороны. В процессе терапии мальчик получил возможность приобрести новый эмоциональный опыт в выражении своих чувств без оценки и наказаний, а также возможность реагировать по-новому – более взрослым способом.

Ольга Гаврилова