Он налетел неожиданно среди белого дня, когда она среди сугробов гуляла с коляской. Сначала что-то грубое говорил, а потом просто ударил, еще и еще раз по лицу, рассек губу, повалил ее на землю. Коляска перевернулась, она же ничего не говорила и не сопротивлялась, парализованная страхом, и за ребенка тоже. Было судебное разбирательство. Его посадили в тюрьму в очередной раз. Но осмыслить что произошло, ей не удалось. Это недоумение и какая-то жизненная слабость наполнили всю ее жизнь. Даже время после этого эпизода не вернуло спокойствие на место. Мы встретились через год после этого происшествия, чтобы навести порядок в ее переживаниях, которые стали просто невыносимыми.

Удивительно, но эта история уличного нападения ушла из нашего обсуждения очень быстро. Похоже, что дело было совсем не в  этом избиении. Перепады настроения, сильные головные боли, боли в ногах,  приступы удушья, боли в желудке,  плаксивость по мельчайшим поводам. А самое главное – вроде бы и в жизни все хорошо, дети выросли, родилась внучка, можно жить и получать удовольствие от жизни, но не получается ничего. Какой-то страх парализует, отнимая радость у любого события. Постоянное чувство вины за самые мелкие происшествия, и множество запретов из чувства долга.   Детей беспокоить нельзя своим присутствием – вдруг у них другие дела, подарки тоже нельзя  мучает чувство долга – зачем  потратились на меня такую бесполезную. «Лишь бы все были довольны и радостны – я для этого и живу, хотя очень устала всем угождать». И эта усталость накопилась уже в таком количестве, что просто иногда сил нет сдвинуться с места  - а надо! И тогда опять начинается виток деятельности, которая не приносит ни радости, ни удовлетворения, ни удовольствия. А так хочется радоваться маленькой внучке, так хочется спокойствия и удовольствия от жизни! Ведь возраст уже, пора бы плоды получать от прожитого. Но,  не получается.

Клиентке за 50, назову ее Вера. Появилась у меня во время декретного отпуска по уходу за внучкой – дочь  не смогла оставить работу. Красивая женщина, чуткая, эмоциональная, но будто бы лишенная сил распрямиться в кресле, вся обмякшая, усталая и очень печальная. Слезы  и правда, лились неожиданно во время рассказа и объяснить их не могла совершенно. Описывать свои внутренние переживания тоже не получалось. Даже как-то  задумываться было трудно, о чем плачет. Просто само плачется.

Я хочу рассказать эту историю потому, что впервые столкнулась с таким ярким проявление возвращения глубоких травматических переживаний,  которые тихо и незаметно сопровождали человека  всю жизнь. Но под влиянием  незаурядного события,  начали всплывать на поверхность забытые раны, как самые разнообразные симптомы, не замечать которые стало уже просто не возможно. Завораживающим является для меня и то, как случай лишь помог проявиться тому, что уже созрело к изменениям. Поле откликнулось на готовность  человека стать другим.  Произошло событие.  И это для меня, как чудо, как  прихоть человеческой судьбы. Передо  мной сидела жестоко избитая женщина.

Семья большая – шесть детей и Вера последняя, самая младшая. Брат старше на два года, две сестры и два старших брата. Жили трудно, как и большинство семей послевоенного поколения.  Но о семье осталось впечатление, как о самой теплой и самой дружной. Меня с самого начала насторожила идеализация семьи. Особенно образа мамы, как почти святой в своей материнской заботе. Я оказалась права в своих сомнениях, первой всплыла тема  про материнское предательство. Всплыла самой первой как-то в обход, в рассказе про трудные отношения со свекровью.  Потянулась ниточка воспоминаний .

Все оказалось не так уж и радужно. Мама всегда занятая была и  как-то не очень доступна для общения. Забота о младших часто возлагалась на старших детей. А браться привязывали к стулу веревкой, чтобы не потерялась. Потом выяснилось, что много домашней работы было взвалено на детские плечи Веры, например, помыть посуду за всей семьей было ее обязанностью. И это железное чувство долга стало просто стержнем личности: заслужить любовь мамы можно только выполнив все свои обязанности по дому – подмести ,помыть, убрать. А еще веселить всех, стоя на стуле посреди комнаты. Петь, рассказывать смешные истории и смеяться. Минуты детского триумфа – это тепло  надежды на признание и любовь. Так   и осталась эта привычка быть веселой, когда не весело, быть полезной в любой ситуации, даже если болеешь и не хочешь шевелить ни рукой, ни ногой.  Но…надо!  И эта деидеиализация начала постепенно набирать обороты в нашей работе. Горькие обиды ребенка, в  сущности лишенного детства, начали всплывать одна за другой, освобождая от боли за себя, такую бестолковую и никому не нужную.  А  главное – очень одинокую и просто парализованную страхом перед этой непонятной взрослой жизнью.

Услужливость до раболепства, жгучий стыд , страх неудачи и осуждения стали понятны и досягаемы в переживаниях. Потребность в любви и признании всплывала с новой и новой силой в нашей работе. И осознание ее проливало свет на множество перекосов в поведении, в ощущениях от событий  и ожиданиях от окружающих, свет на глубокое и постоянное одиночество. Волшебное  - «я хочу» вдруг начало превращаться в реальность. Оказывается, хотеть можно. Даже слово такое -  хочу можно произносить вслух.

Времени прошло достаточно. Мы поработали больше года.  Изменения стали проявляться очевидно и ощутимо. Но  страха оставалась еще бездна. Я отчетливо ощущала, что мы будто у бездонного колодца. Этот страх перед чем-то был иррациональным и затопляющим. Идея о маминой отчужденности и изоляции в семье родителей, осознание потребности в безопасности, ее хроническое неудовлетворение никак не помогали дотронуться до источника страха. Он всплывал по- прежнему, с такой же силой.  Малейшее напряжение со стороны среды – стресс, или ситуация принятия решения, мгновенно его включали,  и Вера  теряла всякую способность сохранять устойчивость, рациональность, способность принимать решение. Это было  настолько отчетливо, что менялся голос, интонации, взрослая пятидесятилетняя женщина разговаривала голосом трех летнего ребенка и плакала передо мной в кресле так безутешно, что хотелось только баюкать и утешать ее. Ни о каких составляющих рационального поведения просто речи не было. Одинокий, перепуганный ребенок, которого заставляют принимать взрослые решения. Потребность в безопасности была хронически неудовлетворена, и понять, что блокирует ее удовлетворение, было не возможно. Зато стало явным и хорошо ощутимым это расщепление на ребенка и взрослого. Немного странно, когда взрослая женщина говорит детским голосом, с детскими интонациями и находит удовольствие и забаву в детском поведении – маленькая внучка стала просто чудесным  поводом для развлечений на детской площадке. Вроде ничего особенного – почему бы не порадоваться домику из песка или катанию с  горки. Но, когда теряется способность говорить «нет» в ситуациях выбора,  страх позвонить в службу по починке бытовой техники просто парализует, переживания из-за неловкого слова, сказанного соседке, мучают полночи, то появляется ощущение несообразности, даже патологичности поведения.  Такие  жизненные ситуации просто отравляют жизнь.  Взрослый человек решает их легко и просто, а вот ребенок не может решить в силу своей слабости и беззащитности.  Она ощущала себя ребенком непрерывно, постоянно. В любой ситуации напряжения  срабатывал этот механизм защиты – регресс и погружение в страх и беззащитность. Взрослая часть, даже включаясь, не могла остановить поток переживаний, замешанных на  страхе. И любая опора, воздвигнутая из взрослой части личности просто проваливалась, пока этот страх не успокаивался в силу времени и обстоятельств. «Когда касается проблем других людей, я легко могу их решать, а мне  - нельзя. Нельзя желать, хотеть, нельзя  быть свободной я сразу начинаю ощущать какое-то раболепство. И очень хочется улизнуть от ответственности. Хочется стать незаметной, спрятаться в толпе, чтобы не ощущать этот страх перед принятием решения».  Самое сложное было то, что диалог между расщепленными частями был вообще не возможен. Техника «горячего стула» для взрослой и детской частей проваливалась раз за разом. Обратиться к своей детской части, поговорить с ней, чтобы хоть на шаг приблизиться к интеграции было просто не возможно. Меня это удивляло и настораживало. Было не понятно, что останавливает так сильно, просто до потери речи, до оцепенения.

Я понимала, что мы не нашли корень проблемы и мне нужно набраться терпения в сопровождении Веры по этому лабиринту выученного страхом  поведения.  Наше движение было полезным в том, что она все больше и больше привыкала к себе и знакомилась с самой собой – такой беззащитной, ребячливой, безответственной, и главное испуганной постоянно, хронически. У Веры как будто открылись глаза на саму себя. И появлялось все больше осознанности в своих переживаниях и ощущениях. Как если бы она узнала про себя то, что тоже чувствует и главное – имеет право на свои  чувства. Чувства есть, и они очень разные. Чувствовать можно. Это стало очень ценным опытом. Но уже второй год терапии, а голос – детский, а интеграция даже не брезжит на горизонте. И в жизни продолжаются  эти панические  провалы в растерянность и неуверенность в себе  в отношениях с близкими  – мужем, дочерью, с решением взрослых проблем, которые просто лишали сил и вызывали многочисленные соматические проявления.

Соматики было много. Какое странное ощущение появлялось у меня! Вера приходит на сессию, начинает обычный рассказ о том, что волнует. И чаще, чем что либо, вместо живых переживаний, обнаруживается просто усталость, жуткие головные боли, онемение  ног, приступы удушья. Начинаем разбирать волнующие события, и выясняется, что все переживания идут своими тайными тропами мимо сознания – свои реакции на столкновения с мужем, например, она вообще не понимает, а переживает их как соматические симптомы. Симптомы, которые исчезают волшебным образом, когда мы просто обучаемся слушать во время рассказа свои (ее ) переживания. У меня ведь тоже есть реакции на ее истории. Мои реакции ее приостанавливают, заставляя прислушиваться к себе.  И этот механизм  движения в событиях лишь поверхностно, не ощущая и не осознавая своих переживаний, своих чувств  повторяется просто с навязчивым упорством. И меня удивляет – ведь мы проделали наверно, сотню раз этот фокус по разоблачению соматических симптомов, обнаруживая за их фасадом повторяющиеся чувства подавленной злости, остановленной нежности, жажды признания. Совершенно определенные чувства стоят за  совершенно определенными симптомами! Почему же не происходит обучение, почему этот регресс так жестко фиксирован и психика в реагировании двигается только по заданному маршруту, хотя уже многократно в терапии было пережито, отработано, в разных экспериментах осознано значение и смысл соматических симптомов. Потребности озвучены, пережит весь цикл опыта, но…. Всегда, постоянно в точке, где должна произойти развязка, где ассимиляция после контактирования с потребностью должна  идти свободно и легко, вдруг происходит какой-то щелчок, и осознание опять поглощается ид-функцией  – опять затопляет этот неизвестный  страх. Снова этот страх с такой силой, будто и не было его осознания, будто не прикасались к источнику его возникновения.

Я удивилась своему терпению. Ведь  легко впасть в роль исцелителя и начать беспокоится о топтании на месте: из раза в раз подобные ситуации, будто впервые о них говорим. Детский голос и жалобы на неуверенность.  У меня срабатывало какое-то еще внутренне чувство -  будто тайна какая-то есть в этих остановках. И тогда внутренняя  осторожность меня все время придерживала.  Будто разговор не до конца ясный, правдивый, будто только какая-то часть проявляется, а большее – на дне и не доступно. Ведь нагрузить еще одной ответственностью - за терапию и так гиперответственного ребенка было бы, пожалуй, шагом к усугублению симптомов, а не к их разворачиванию. Ее взрослая часть упорно выключалась при любой попытке приблизиться  к чему-то очень значимому  по ощущениям, что никак не удавалось сформулировать и осознать.

В какие-то моменты мне казалось, что я что-то недооцениваю, или неверно выбирают ориентиры, или…   Просто сомнения меня беспокоили. Я брала супервизию.  Вроде все на местах. Коллеги поддерживали меня в моем видении ситуации. И этот момент топтания на месте стал для меня  ключевым  открытием в мире травмы. Мое знание  пришло потом, как устроен этот механизм защиты болезненного и  потому неприкасаемого содержания психики. Но это потом. А сейчас на нас работало время и наше терпение по распутыванию этой тайны внутренних остановок, расщепления  и затопляющего  страха.

В какой-то момент Вере тоже стало казаться, что в терапии она не продвигается, что изменения не происходят, хотя ей очень хочется этого и она самоотверженно  работает над собой.  Страх не уходил, а появлялся в разные моменты, по-разному, но всегда с одинаковой силой.

Я давно поняла,  что лучшим помощником терапевта является сама жизнь, те события, которые происходят с клиентом за пределами терапии в его повседневной жизни. Некоторые из этих событий клиент сам себе организовывает. А в случаях травматического опыта странные «происшествия» совсем  не редкость. У нас тоже были такие эпизоды «странных происшествий», разбор которых помогал продвинуться в осознании потребности в любви и признания. Я не буду останавливаться на этих ситуациях, чтобы не перегружать историю.  Изменения происходят тогда, когда человек созревает для них, и поле, в котором он осуществляет свою жизнь, также влияет на процесс этих изменений. Что-то неясное, что подспудно зреет внутри, начинает всплывать на поверхность. Жизненные ситуации подталкивают к развитию.

У Веры умер отец ее мужа. Похороны, чувство потери обострили собственный страх смерти. Это  тема внутреннего мира сильно  заряжена энергией, возбуждением, но тема  молчаливая, запретная. О смерти нельзя говорить из суеверного страха, из отсутствия слов для ее описания, из инстинкта самосохранения. Но энергия этой темы взрывает все залежи глубоких защит, освобождая боль, страх, обиды, потерянные мечты, утраченные желания. Процесс нашей работы тоже получил новый толчок после смерти свекра. Я не буду описывать все медленные и очень осторожные приближения Веры к теме страха умереть –  описание этих защит заслуживает отдельного рассказа. Но воспоминание всплыло внезапно и ошеломительно ясно. Старшие братья, а им было лет по 12 и 11, когда ей было не больше трех, не просто привязывали ее к стулу. А очень серьезно при этом грозили, что если она что-нибудь скажет родителям, то они ее просто убьют: утопят в речке, или стукнут по голове, так что она умрет. И в этой угрозе было столько уверенной наглости, что почти бессловесному ребенку не поверить было не возможно. Она была твердо уверена, что если скажет о себе, то умрет. Слова не имеют того значения в возрасте двух-трех лет, которое имеет эмоциональное переживание. Этот страх быть убитой был настолько всепоглощающим, что кроме него не было вообще ничего. Вера вспомнила, что тогда решила, что нужно всегда про себя молчать и никогда не становиться взрослой – чтобы ее не убили. Это была уверенность на уровне ощущений тела, это было знание для выживания, и не было рядом никого, кто мог бы ее успокоить, защитить и разуверить в таком убийственном всемогуществе братьев.  Она осталась в этом страхе быть убитой, если заговорит о себе, на всю свою жизнь. Она осталась маленькой девочкой на всю жизнь, чтобы выжить, чтобы продолжать жить. Мы опустились на дно колодца – источник страха был пережит и пойман нами в осознании. Замаячила возможность интеграции расщепленных частей. Верина  «взрослая» поняла, что нужно сказать своему внутреннему ребенку. А «ребенок» понял, что может пожаловаться, потому что ощущал мою поддержку в ситуации психотерапии, когда воспоминания стали реальным переживанием и рядом оказался человек, способный поддержать и может быть даже защитить в этом ужасающем страхе за свою жизнь.

Дальше работа начала развиваться уже в новом направлении. Это уже скорее терапия-обучение той части личности, которая остановилась в своем развитии,  попытка интеграции взрослой и детской частей, но уже на «новых основаниях». Жесткая фиксация детской части выполняла защитную роль: это насилие никогда не должно повториться, чтобы не умереть – вот послание этой части. Механизм был приобретен тогда – молчание, страх, оцепенение, остановка чувств. Тогда не было рядом взрослого человека, который мог остановить жестокость детей – ведь они угрожали, искренни по детски, но вряд ли бы довели свои угрозы до реальных действий. Но сказать об этом ребенку тогда никто не смог. Ребенок поверил в реальность своей  смерти и потому просто оцепенел, застыл, чтобы не погибнуть. Ситуация терапии изменила эту ситуацию. Мне приходилось выполнять роль грозной мамы, разъясняющей распоясавшимся подросткам, как жестоко они поступили с сестрой. Только осознав источник своего страха, вспомнив этот ужас смерти,  Вера смогла интроецировать взрослую материнскую функцию, защищающую и оберегающую,  и сделать ее частью своей личности. Ведь из сегодняшней взрослой позиции она также смогла бы поговорить с мальчиками о насилии над беззащитным ребенком. Но этот диалог был не возможен в силу механизма расщепления, который удерживал страх изолированным от остальных частей личности. Ведь легализовать его означало быть убитой. Это не пустые угрозы, а реальность маленького человека, лишенного словесного, смыслового  аппарата  и жизненного опыта, чтобы разуверить себя в вероятности быть убитой братьями. Ребенок принимает направленные на него действия и эмоции, как реальность – без критики, без анализа, принимая за чистую монету все сказанное ему. Взрослый объясняет мир и защищает от реального нападения. В  жизни Веры такой защиты не было.  Эмоциональное отчуждение в семье лишило Веру чувства  безопасности. Так сложились обстоятельства. И это стало  двойным  витком  жестокости для беззащитного ребенка. Братья, устраивающие травлю и родители – далекие и безразличные.

«Не иметь в детстве возможности выразить свои потребности родителям – это все равно, что не иметь детства вовсе»,- говорит Дональд Капшед (стр.41). Его идеи в книге «Внутренний мир травмы» мне очень помогли сделать свой терапевтический опыт в этой истории более осознанным и тщательно продуманным. Такие истории встречаются не часто в общей практике. И многие механизмы защиты психикой ядра личности являются уникальными и универсальными одновременно.  «Зерно трагедии кроется в том факте, что … ребенок взрослеет, но примитивные защиты так ничего и не узнают о реальных угрозах мира. Эти защиты функционируют на магическом уровне сознания – том самом уровне осознавания, который был на момент травматического события» (20).  Опыт нашей с Верой терапии подтвердил это утверждение. Мы убедились на своем опыте и в жесткости фиксации защит, и их инфантильному содержанию, их изоляции и существованию в особом поле смыслов детского мышления и чувствования, оторванных от реальности. Смыслов, поддающихся с большим трудом расшифровке на понятный взрослый язык. Расщепление было неизбежным следствием насилия. Изоляция помогла выжить и справиться. Остановка чувств защищала от невыносимости переживаний.

И потому я в очередной раз восхитилась  неукротимому стремлению  психики человека к исцелению, бессознательных, слепых и двигающихся на ощупь самостоятельных поисков путей к интеграции и возвращению целостности личности. При этом задача терапевта сложна и многогранна. Требуется внимание и даже усидчивость, а главное  - доверие к  этому природному механизму самовосстановления.

История с избиением на улице просто высветила всю беспомощность Веры перед насилием. Всколыхнулся  весь опыт детства, наполненный похожими ситуациями. Не такими жестокими физически, но более жестокими морально. И  страх, живущий глубоко «на дне колодца» выплеснулся и заполонил ее жизнь, всю ее личность  на момент нашей первой встречи. Отсюда эти многочисленные соматические симптомы, этот неконтролируемый плач, эта растерянность и полная неуверенность в себе. Как будто сдвинулась с места скала, закрывающая проход к свободной жизни, но первыми выскочили все «демоны» внутреннего мира. И справиться с этим самостоятельно, наверно, было бы сложно. А вот вдвоем поработать над освобождением оказалось и трудно, и очень интересно.  «Люди, перенсшие психическую травму, постоянно обнаруживают себя в жизненных ситуациях, в которых они подвергаются повторной травматизации» (20).

Каждая терапевтическая история достойна романа – не помню, у кого прочитала эту замечательную мысль, но это больше чем правда. Когда становишься свидетелем распрямления искривленного, возрождения почти убитого, радости там, где о ней и не помышлялось, невольно отступаешь в изумлении и уважении перед историей развития и возрождения человеческой личности. Я бы даже сказала человеческой души. Конечно, работа еще на закончена.Интеграция -  процесс требующий переучивания и нового творческого приспособления. Но это уже следующий виток спирали, свободный от страха и бессознательности. Это уже совместное творчество терапевта и клиента по овладению силами личности клиента.

Литература: Капшед  Д. Внутренний мир травмы: архетипические защиты личностного духа.  М.: Академический проект, 2001