Приходит взрослый и говорит: «Мне плохо, у меня болит душа, я горюю, я не могу смириться с потерей, плохо сплю ночью, страдаю». Взрослый понимает, почему ему плохо, взрослый хочет уменьшить свою боль или научиться жить с ней.

Ребёнка приводят. Приводят родители, сами переживающие боль утраты. Приводят родственники, растерянные и боящиеся чужого горя. Взрослые чувствуют, что ребёнку плохо. Они видят, что он грустит, боится спать один и спрашивает о смерти. Взрослым страшно, они встревожены, они сами не знают, как обходиться с горем и страхом. И они приводят ребёнка ко мне...

Ребёнок не будет сидеть в кресле напротив и рассказывать о своих переживаниях. Он вообще не собирается сидеть – новая обстановка, большая комната с игрушками и всякими интересными вещами, незнакомая тётя...

Взрослый знает о своём собственном вкладе в терапию. Он хочет, чтоб ему стало легче. Взрослый рассказывает мне об изменениях, происходящих в нём в процессе работы, даёт обратную связь – стало легче, опять приснился страшный сон, вчера поймал себя на мысли, что несколько часов не вспоминал о случившемся.

Ребёнок не говорит об этом. Пятилетний ребёнок не анализирует своё состояние, по крайней мере, с психологом. Он может рассказать о том, что случилось с ним, а может и не рассказать. Нужно видеть, нужно понимать, нужно чувствовать. А так хочется  знать.

Приехала из другого города семья. Мама - русская, папа - финн, мальчику - 5 лет. Полгода назад умерла их трёхлетняя девочка, внезапно, в один миг. Запрос мамы – помочь сыну, у него возникли страхи, капризничает, плохо спит, спрашивает о сестрёнке и говорит о смерти. Сама на терапию идти пока не хочет, не готова ещё расстаться со своей болью. Но в то же время хочет участвовать в сессиях с мальчиком, и она, и папа. Сейчас они ни от кого никакой помощи не получают. Кризисные екапсихологи поставили их семью в очередь – нужно ждать ещё полгода. (Не представляю, что за очередь в крошечном городке... И что за кризисная помощь через год? Но это их правила.)

Мне все видятся одинаково пострадавшими. Просто переживает каждый по-своему. И держаться надо для себя самого в первую очередь. Дышать-то самому тяжело и больно. Конечно, передышку дают антидепрессанты, но... неправильно это, на мой взгляд. Можно пить антидепрессанты, можно водку, можно курить по 2 пачки в день... Но есть ощущение искусственности, кривости какой-то. Я в своё время себя на нём поймала, когда, устав от бессонницы и душевной боли, получила рецепт... и стала напевать-насвистывать через 3 месяца после утраты. От лукавого это. Если есть силы - надо идти. А наша задача - поддержать в начале этого пути через горе.

Что тяжело в таких случаях? Что нужно всё время держаться. Ради живого ребёнка, ради других членов семьи. На это много сил уходит. А хочется выть в голос. А негде. В горе важно побыть одному, и хорошо, когда есть рядом человек, который сможет это вынести - и отчаяние, и одиночество, и ужас, и невозможность. В этом и заключается наша работа на начальном этапе.

Сразу с тремя мне работать неудобно, по крайней мере, на первых порах. Это мои личные ограничения, я знаю, что могу, и чего не могу. Я пробовала в подобной ситуации объединять семью - не получается. Потом, позже. Слишком больно всем вместе поначалу.

Сердце мне подсказывает, что и отцу это нужно, важно, и что он возьмёт. Он такой тёплый, вся семья тёплая. Хотя сейчас у них отчуждение, сил не хватает друг на друга. У матери явно ресурсов больше. Она по ощущению более сильная и жёсткая, я не знаю, всегда такой была или стала. Читает Агни-Йогу, вышла на работу и пошла учиться. Отец более раздавлен, в сильной депрессии, из них троих производит самое худшее впечатление. Я вполне осознаю свои переносы и незавершённые гештальты (из тех, что никогда не завершатся). Но мне очень хочется и ему тоже помочь.

Я практически не говорю по-фински, папа и сын не говорят по-русски, но понимают. Через переводчика работать не хочется – это тяжело, очень многое теряется в процессе перевода. Решили, что будем работать вдвоём с коллегой, семья будет приезжать к нам раз в неделю.

Это предисловие, а теперь сама история. Я её оформила, как дневник – приходила вечером после работы и записывала сессию, одна запись в неделю.

Рассказываю.

Сегодня были папа с сыном. Очень интересная первая сессия получилась, сложная и насыщенная. Почти не говорили. Финны вообще народ сдержанный, особенно в преконтакте. Ну, и времени больше им надо. Мы и не торопились. Всё на уровне «быть рядом», привыкнуть, поддержать, почувствовать.

Получилась работа в три этапа - песочница, рисунок и игра. Все три - папа с сыном участвовали, мы помогали. В песочнице строили из сырого песка: сын – церковь, папа – дом. Рядом. Много-много окон в обоих строениях. Очень старательно уминался и трамбовался песок.

Я часто начинаю работу с детьми с песочницы. В помещении, где мы занимаемся с детьми, есть отдельная комната, а в ней большая пластмассовая ёмкость, полная песка. Много маленьких игрушек, ракушек, шишек, веточек, стеклянных шариков. Тут же кран с водой, ведёрки и стаканчики. Ребёнок знает, как обращаться с песком, в песочнице ведь играют с раннего детства, и это снимает первое напряжение, помогает ему легче освоиться, занявшись знакомым делом, «занять руки» в буквальном смысле слова. Очень много чувств выражается невербально - через прикосновения, через манипуляции с песком. Работа с песком, цитируя Юнга, «высвобождает заблокированную энергию и активизирует возможности самоисцеления, заложенные в человеческой психике”.

Рисунок: на большом листе, цветными карандашами - их город. Мальчик уже к нам начал привыкать. Домики, дома, деревья, машины. Папа рисовал старательно. Мальчику понравилось, что я нарисовала его, друзей и родителей. Он их всех солнышком осветил.

Клиент рисует свой мир, свой город и свой дом. Он делится им со мной, он показывает мне то, что хочет показать. Он разрешает мне рисовать вместе с ним, впуская меня в свой мир. Я осторожна и бережна, я рисую и наблюдаю за его реакцией, я следую за клиентом. Потихоньку мы создаём новую, общую картинку – нашу общую реальность.

Потом – настольная игра, играли папа с сыном, а мы с коллегой болельщики – за сына. Он обрадовался. Хочет радоваться. Устал от своего горя.

Настольная игра несложная – бросать маленькие колечки на нос дельфинам, попадает то папа, то сын, есть возможность переживать и порадоваться, отдохнуть после предыдущих занятий с рисунком и  песком.

Расставались на хорошей ноте, тепло. Мальчик обещал, что приедет ещё, сказал, что ему понравилось. И папа тоже. А мы устали очень. Я нечасто так устаю с клиентами.

Сегодня была вторая встреча. Опять папа с сыном. Они к нам привыкли, доверяют. Сначала песочница. Мальчик выбрал среди множества маленьких игрушек (зверей, машинок, кукол) куколку-девочку и маленького цыплёнка. Включились быстро, мальчик почти сразу начал закапывать куколку. («Она в детском саду»). Цыплёнка поручил мне – цыплёнок изредка попискивает и комментирует происходящее, мальчику нравится. Через какое-то время – достал куколку, вымыл её, потом помыл ручки - и закончил.

Никогда заранее нельзя сказать, какой мир построится в песочнице, какой сюжет разыграется. Я – активный, интересующийся наблюдатель, я рядом, без интерпретаций и указаний. Ребёнок сам выбирает игрушки, с которыми играет в песочнице, сам придумывает сюжет игры, он режиссёр и хозяин. Я не спрашиваю – почему закопал, почему в детском саду. Я слушаю, я слышу.

Потом – всё та же настольная игра, вчетвером. Радовался, смеялся. Хочется веселиться. В этот раз мы играем все вместе. Нас с коллегой приняли в игру. Потом предложили рисунок "мама-папа-мальчик". Мальчик нарисовал себя, потом папу, а маму – отказался наотрез, такое сопротивление мощное появилось. Надо было дать выход агрессии, и мы начали драться подушками, а потом переключились на битьё большой груши (такого мягкого кожаного кресла). Мальчик с таким ожесточением её лупил, а после устал, исчерпался и стал очень печальным. Дошли до какого-то нового уровня.

Есть ощущение, что в процессе работы открываем каналы для очень многих невыраженных чувств – тоски, злости, горя, печали. Отреагирование одного даёт возможность выразить следующее.

Потом немножко полежали на ковре и отдохнули: посоревновались, кто лучше спит.

Работа идёт интенсивно, важно помогать мальчику расслабляться, ему тяжело долго быть в напряжении. Но интенсивность работы диктуется и определяется не нами, терапевтами, а им самим, уставшим от своего горя, с готовностью принимающим помощь, своим поведением и реакциями подсказывающим нам, что нужно делать.

Папа участвовал во всём наравне с мальчиком - и в песочнице, и рисовал, и играл. Он постепенно переживает свое горе и сына поддерживает. Следующий раз будем работать с мамой и сыном.

Заметила, что описываю сухо, только конкретику. Как-то очень хрупко всё и тонко. Но у меня самой есть ощущение правильности происходящего, что движемся в нужном направлении. Работа тяжёлая, я после этих встреч больше всего устаю, хотя казалось бы - играем, рисуем. Финны очень сдержанные, у них совсем другая скорость общения. Это очень чувствуется - везде... А я быстрее намного, но приходится останавливать себя, идти со скоростью клиента. Видимо, ещё что-то удерживаю, понять бы – что? Зато столько всего остаётся между строк - прикосновения, взгляды, то, как мальчик поворачивает ко мне лицо и радостно смеётся, как папа прощается - тепло и благодарно... И какие у взрослых лица застывшие...

На этой, третьей сессии работали с мальчиком и мамой. Мама рассказала, что с прошлой встречи он ехал счастливый, всю дорогу пел песни. Опять играли с песочницей, опять закапывали куклу. Спокойно и сосредоточенно, практически молча. Цыплёнок по-прежнему отдан мне для озвучивания.

Мальчику важно это отыгрывание, ему не нужно ничего говорить, он ещё не умеет анализировать. Он будет повторять эту игру, выражая, таким образом, свои переживания, избавляясь от травм и освобождаясь от страхов.

Потом рисовали – включая в рисунок маму, создавая новый рисунок, общий – кораблик, а на нём вся теперешняя семья, а сверху чёрная туча, из неё льёт дождь, а мама пририсовала над всеми зонтики, и стало весело. Он так смеётся заразительно. А потом в процессе игры вышли на такое вот действие – положили мальчика в одеяло и раскачивали на разные лады. Он был счастлив и доволен, сказал, что теперь родителей каждый вечер будет просить его укачивать так (у него проблемы с засыпанием). Что-то меняется. Он сам меняется - взгляд стал более открытым, лицо расслабленней, светлее.

Часто дети каким-то неуловимым образом подсказывают, что нужно делать дальше. Я слушаю себя, свою интуицию, я помню о том, что случилось и знаю, что происходит – и из всего этого рождается новое действие, новый эксперимент. Вот мы рисовали, он смеялся, а потом стал таким маленьким и захотелось побаюкать его, покачать. Ему всего 5 лет, а он уже успел побыть старшим братом, и теперь остался один – по-прежнему старший, но страшно единственный ребёнок обожжённых горем родителей. Держитесь за края одеяла, мама и папа, качайте сына, баюкайте его, не отпускайте рук, пусть ему снятся добрые сны...

На четвёртой сессии мы работали только с мальчиком. Он уже привык к нам, доверяет и идёт с удовольствием. А почему только с ним – опять же по ощущению правильности происходящего. Просто понимаю, что сейчас надо работать только с ним. Сессия была странная из-за временных коллизий. Прошло какое-то время, я глянула на часы - 20 минут. Моё собственное ощущение - 50. Я время работы всегда хорошо чувствую, плюс-минус 5 минут максимум. У коллеги - то же самое ощущение. И потом так же было - как будто в одну сессию 3 вместилось, а прожито, отыграно было несколько месяцев, 4 или 5.

Сейчас пишу это и понимаю, что тоже как-то по-другому подаю информацию, вперёд забегаю, что ли? По ходу сессии - вначале чуть-чуть поиграли в настольную игру, колечки кидали на нос дельфинам, это, скорее, как ритуал вхождения в сессию. Мы в эту игру каждый раз играем, правда, раньше начинали не с этой игры, а с песочницы. Потом стали подбрасывать вверх, к потолку, большую пушистую обезьяну (она у нас всегда в сессиях присутствует для помощи в выражении сильных эмоций) Потолки у нас в половине комнаты высоченные, метра 4, наверное, или 5. Кидали по очереди: я и мальчик. Такой восторг, когда она взмывает в небо и потом летит вниз, на голову! Это новый этап в работе – мальчик разрешает себе радоваться, он вспоминает, как это здорово, он чувствует в этом потребность.

Когда с ним работаю, я мало задумываюсь над тем, что и для чего делаю - как-то ситуация сама подсказывает, как быть, естественности и спонтанности больше, просто находишься в этом потоке. Главное, на что приходится опираться в работе – ощущение себя в процессе, а также естественности происходящего. Мало слов, практически нет разговоров, и при этом – включённость постоянная, контакт.

Потом мы строили домик из стульев, кресел, пуфиков, больших кожаных подушек и платков. И жили-поживали в этом домике. Потом купались в озере (ковре), некоторые игрушки тонули, а мы их спасали и делали им искусственное дыхание, и они начинали опять дышать и жить.

Работа с домиком, на мой взгляд, не уступает по эффективности работе с песочницей. Проигрывается очень много страхов и тревог. Ребёнок чувствует себя в безопасности, уютно и спокойно – маленькое закрытое пространство, можно находиться там столько, сколько хочется, можно выйти наружу и снова забраться внутрь.

Потом устали и посидели на берегу озера, я в кресле, а он у меня на ручках. Хороший, тёплый. Мой был бы немного старше сейчас...

Потом в песочнице немножко поутрамбовывали песок, закопали цыплёнка и покатали с гор на лыжах девочку. В этот раз по времени и по энергии песочница меньше была, чем прежде. И сюжет изменился. Видимо, насытился, прожил своё горе, начал освобождаться от него. Повторюсь – мы отработали несколько сессий и прожили несколько месяцев… Хорошая была сессия.

Наконец поняла, от чего так сильно устаю. Удерживаю много своих чувств – нежность, печаль, тепло Те чувства, которые были спрятаны у меня под сердцем, чувства, предназначавшиеся моему собственному сыну, умершему в родах. Я долгое время берегла их, как не пригодившиеся распашонки – и оставлять незачем, и отдать страшно – нужны ли они другим? А теперь понимаю, что нужны. Мне есть, что передать финскому мальчику, и ощущение правильности отсюда тоже. Как будто по адресу, по верному адресу. Я ведь понимаю, что своё собственное горе тоже отрабатываю, мне эти встречи тоже нужны. Я только тогда не буду тащить в сессию своё прошлое, когда признаю его, не стану игнорировать, а возьму из него то, что ценно, что важно для меня и моего клиента. Очередная простая истина, постигнутая на собственном опыте...

Пятая сессия с мальчиком. Рисовали пальчиковыми красками. Размазывали их по бумаге, добавляя и смешивая разные цвета, по рукам - себе и друг другу, это такое удовольствие. Немножко по носу мальчика... Потом пошли мыть руки, он набрал полную раковину воды, хотел окунуть туда лицо, но не достал. Я его подняла, он погрузил в воду мордашку, задержав дыхание, и вынырнул такой счастливый.

Работа с пальчиковыми красками, как и работа с песком, даёт возможность без слов выражать чувства – пальцами, ладошками, руками, иногда ступнями ног. Клиенты испытывают видимое облегчение после такой работы, даже если не сказано ни слова. Важно только не ограничивать рисующего, создать условия, чтобы не бояться испачкаться и испачкать. Обычно я рисую вместе с клиентом – начинаю, показывая пример, а потом продолжаем вместе, поддерживая друг друга. С мальчиком было именно так.

В этот раз работалось легче и свободнее. И мальчик изменился – посветлел, распрямился как-то. Похоже, скоро закончим.

А потом был перерыв – из-за плохой погоды и скользкой дороги, а потом мальчик заболел, а потом праздники. Они приехали через 3 недели, и мы, когда ждали их, подумали и почувствовали, что это будет заключительная сессия, и так оно и вышло. Мама сказала, что мальчик впервые не хотел ехать к нам – у него было много дел дома, хотелось поиграть, и погулять во дворе с друзьями, и не было уже интереса. Он стал веселее и спокойнее, стал лучше засыпать и крепче спать, а ещё не хочет ходить каждую неделю на могилу сестрички, и мама поняла его и не обижается.

Мы попрощались. Запрос выполнен, хотя возможны рецидивы и остаточные толчки, мы об этом предупредили. Но у мальчика теперь есть силы, есть ресурсы, мы ему помогли найти дорогу, а пойдёт по ней он сам. Я очень надеюсь и верю, что вместе с ним пойдут его мама и папа.

Елена Бартош