В начале были отношения…
М. Бубер

Современная гештальттерапия, как и более широкое направление – гештальтподход, в немалой степени опирается на категорию "отношение". Ф. Перзл, развивая основные идеи гештальттерапии, основывался на представлениях К. Гольдштейна о функционировании Организма в системе отношений "организм – среда". Развитие, рост становятся возможными тогда, когда "организм" четко идентифицирует свои потребности и вступает во взаимодействие с потребностно-опредмеченной средой.

Для того чтобы продолжать дальнейшее рассмотрение проблемы "отношения" (а также “связи”) в контексте гештальтподхода, необходимо определить понятие данной категории, являющейся не только одним из основных философских, но и психологических понятий.

Об "отношении" следует говорить как о результате сравнения двух объектов (субъектов) по единому для них (выбранному или заданному) основанию. Между тем "связь" – это специализированное отношение детерминационного характера. "Связь" – это взаимозависимость явлений, неразличимых в пределах самой связи.

Основные модели работы терапевта в гештальтподходе базируются на отношении феноменологий. Так, для стороннего наблюдателя модель работы на границе контакта может быть представлена в виде презентирования ему двух "объектов" – феноменологии клиента и феноменологии терапевта, которые зафиксированы по единому основанию – бытийному полю, констеллированному "здесь и сейчас".

Работа с внутренней феноменологией клиента направлена на выявление полярностей в границах его самости (очерчивание двух "объектов", создание условий для возникновения отношения), на последующую организацию диалога между ними на базе интегрирующего основания – личности клиента.

Структура и виды отношений

Использование категории "основание" является прецедентной для теории и практики гештальтподхода. Английский гештальттерапевт Ф. Шарп использовала понятие "твердое основание" для объяснения механизмов адаптации и развития личности [1]. Осознавание клиентом своего "реального Я" выступает как основание для его позитивного развития в рамках парадоксальной теории изменений[2].

Н. Долгополов описывает целый ряд оснований [3], находящихся в основе создания особого "Я - Мы" состояния, определяющегося диалогическим характером взаимодействия субъекта(ов), лежащего в фундаменте "контакта" и являющегося необходимым условием развития личности.

Анализируя "Я - Мы" состояние, можно выделить:

• систему отношений "Я – Я", связанную с интрапсихическими состояниями;

• систему отношений "я - ты"; "я - оно", "Я - Мы" как структурные образования, определяющие интерпсихические состояния.

С другой стороны, можно выделить в качестве основания такую универсальную сущность, как "Бог" (по концепции М. Бубера), связывающую все объекты и все субъекты во Вселенной, нации, профессиональные сообщества, семьи и т.д. Основание позволяет не только выделять отношения, но, собственно определяет возможность их возникновения и развития. Однако, самое важное состоит в том, что данное структурно-динамическое образование (основание, отношение, интрапсихическое или интерпсихическое состояние) позволяет не только "частично или полностью демистифицировать "таинство встречи" субъекта, реализовать некую потребность с предметом своей потребности на стадии "полного контакта" [3, с. 48], но и понять или представить интеграцию дихотомий (полярностей) в гештальттерапии как "соединение" структурных компонентов отношения (дихотомий) на базе некоего основания за счет укрупнения масштаба "фигуры", за счет возвращения к экзистенциальным основам, к переходу на более высокий системный уровень".

Данная модель позволяет более полно представить, например, механизм трансцендирования полярностей [4], таких как "добро" и "зло", как выход не просто в другое пространство, но и как "подведение" их под некое основание, носящее экзистенциальный характер. Пользуясь этой моделью, можно глубже понять механизмы преодоления межличностных конфликтов, групповой сплоченности и т.д.

В основе клиент-центрированной психотерапии, точнее безоценочного принятия клиента, также лежит эта способность психотерапевта трансцендировать, в рамках терапевтических отношений, к экзистенциальному основанию и тем самым снимать дихотомию нормы и патологии. По воспоминаниям известных российских психологов, К. Роджерс избегал ставить диагноз клиентам даже тогда, когда все окружающие видели выраженное психическое заболевание. В таких ситуациях, на вопрос о диагнозе, Роджерс с улыбкой отвечал: "Он – человек. Один из нас" [5].

Современному гештальтподходу еще предстоит ассимилировать и развить идею отношений, что, по нашему мнению, потребует концентрации на таких "фигурах", как: ценности личности, личностный смысл, личностный проект, идеальная форма. Это лишь подчеркнет значимость интуитивных догадок основателей гештальттерапии, считавших ее терапией экзистенциального выбора, экзистенциальной терапией.

Проблема исследования оснований – это одновременно также и вопрос о различиях между категориями "отношение" и "связь". Из приведенного выше определения следует, что "связь" – это вырожденное (от себя добавим – превращенное, редуцированное) отношение [6]. Связь предполагает некоторую детерминированность: изменение одних явлений влечет изменение других. В свою очередь, как было показано выше, между членами отношения существует не прямая, а опосредованная основанием зависимость. Позитивное элиминирование отношения происходит за счет трансцендентирования, интеграции, поскольку "механизмом построения отношений является … раздвоение…выход за пределы непосредственного" [6, с. 27]. Раздвоение без уничтожения целостности возможно лишь в рамках или на базе некоего интегрального основания (например, самости).

Элиминирование связи осуществляется за счет полного слияния явлений, так как механизмом связывания является удвоение любой непосредственной формы через подражание, импритинг, имитацию, идентификацию, непосредственное вчувствование и т.п. [6].

Наиболее ярким примером непосредственного установления связи является инстинктивное запечатление, или импритинг. Как раз отсутствие опосредованности и создает те широко известные коллизии (эксперименты Конрада Лоренца), когда утята начинают следовать за человеком или даже за мячом, как за уткой, поскольку те оказались первыми движущимися объектами, попавшими в их поле зрения сразу после рождения.

Дихотомия «непосредственность – опосредованность» позволяет определить содержательные различия между имитацией (подражанием - уподоблением) и творчеством. А. Валлон [7] отмечает, что в возрасте приблизительно 2,5 года ребенок начинает не просто имитировать поведение других детей, а старается творчески развить его, сделать акцент на каких-то фрагментах чужого поведения, "пересказать" его по-своему. Как нам кажется, такое творческое подражание становится возможным за счет возрастания опосредования, поскольку ребенок явно руководствуется не только восприятием и памятью, имитируя поведение другого, но и своими личными интересами и предпочтениями в отображении чужого поведения. Он не просто удваивает другого, но и привносит себя, свое авторство в этот процесс, раздваивая его, а это, в свою очередь, становится возможным, когда у ребенка уже оформился некоторый "тезаурус", лежащий в основании его представлений о различных формах детского (человеческого) поведения.

Обращение к таким конституирующим социальную жизнь категориям, как "отношение" и "связь", позволяет объяснить бинарность некоторых чувств, сопровождающих межличностное общение. Так, обида как индикатор неудовлетворенности характером общения и как знак эмоциональной зависимости от другого состоит из смеси любви и агрессии.

Взаимозависимость предполагает связь, в основе которой, как известно, лежат явления психологического удвоения, уподобления. Любовь – состояние, связанное с эмоциональным резонансом, эмоциональным вчувствованием, эмоциональным и физическим слиянием, т.е. это чувство, способствующее образованию связи в виде, например, созависимости. Угроза прерывания или даже ослабления связи нарушает субъективно благополучное состояние участников взаимодействия, вызывает фрустрацию, следствием которой является агрессия. Однако агрессия связана с потенциальным уничтожением другой стороны и тем самым с субъективным нарушением связи. Поэтому для того, чтобы сохранить или иметь возможность остаться в близком и эмоционально значимом межличностном взаимодействии, человек, связанный с другим и привязанный к нему, вынужден создавать эмоционального кентавра – обиду, содержащую в себе одновременно потребность в эмоциональном слиянии и разъединении. Как следствие культурной ассимиляции такого кентаврического состояния возникают всякого рода парадоксальные мудрости – рационализации типа: "Бьет – значит любит!"

Достаточно клиенту в терапевтических отношениях не только выразить, но и лишь обозначить свою агрессию в адрес взаимозависимой стороны, как этот акт вновь делает их связь для него эмоционально однородной и вновь возвращает его в столь желанное благополучное состояние.

Данный анализ позволяет сформулировать вполне логичную гипотезу о том, что переход от зависимости ("Мы" – состояние) к автономности – кооперации ("Я - Мы" состояние) есть преобразование связи в отношение. Тогда вновь возник ает вопрос об опосредующем основании для возникновения "Я - Мы" состояния или, иначе говоря, о характере пространства трансцендентирования субъектов, например, в сферу общечеловеческих ценностей, в пространство "человеков".

Отсюда терапевтический процесс, обеспечивающий возможность личностного развития, можно представить как технологию выявления непродуктивных, ригидных связей и преобразование их в отношения с различными основаниями и последующим преобразованием их субъектом в продуктивные, творческие взаимозависимости, отвечающие актуальным потребностям функционирования организма в системе "организм-среда".

Отметим, что целый ряд психотерапевтических школ и направлений описывают и теоретически пытаются осмыслить различные связи и отношения, возникающие в терапевтическом процессе. Уже стали классическими в рамках психоанализа такие виды трансферов – контрасферов, как конкордантные, возникающие вследствие неосознанного эмоционального уподобления участников психотерапевтического взаимодействия, а также комплементарные, становящиеся возможными в силу неосознаваемых ролевых взаимодополнений (например, как реконструкция связи ребенок - родитель) клиента и психотерапевта. Феноменологическое описание и анализ этих видов трансференции можно встретить у Х. Томэ и Х. Кэхеле [8]. Описание комплементарности, как важного элемента межличностных коммуникаций (включая и терапевтические), достаточно акцентировано представлено в работах Грегори Бейсона [9] и его последователей [10] . Так, например, Рональд Лейнг даже говорит о комплементарной личности, понимая при этом под комплементарностью "ту функцию человеческих отношений, посредством которой другой завершает или дополняет Я. Один человек может дополнять друг друга во множестве различных аспектов. На одном уровне эта функция биологически детерминирована, на другом – зависит исключительно от индивидуального выбора. Комплементарность более или менее формализована, культурно обусловлена. Она часто рассматривается под названием "роль" " [11, с. 89]. Идея комплементарности имиплицитно содержится и в транзактном анализе, и в психосинтезе.

Этими видами связей далеко не ограничивается весь их перечень. Следует также указать на симметричные связи, в основе которых лежат представления, фантазии, проекции людей о себе и других, создающиеся по такому критерию, как равенство (в отличие от подобия). Феноменология симметричных связей проявляется в конкуренции, соревновательности людей [9], и эти связи потенциально конфликтны [12].

Симметричные связи следует отличать от симметричных - диссиметричных ответов, как конкретных, ситуативных коммуникативных действий, в основе которых лежит подобие, зеркальность (или их нарушение) партнеров по взаимодействию [13].

Синергизм как взаимонаправленный вид энергетической связи выступает в качестве одного из оснований христианской психологии и христианской психотерапии [14]. Композиционные отношения (отношения части – целое) и голономичные (отношения, базирующиеся на эквивалентности части целому) начинают в настоящее время активно осваиваться психологией развития и рассматриваются как возможный путь амплификации культурно-исторической теории [15, 16].

Несколько лет назад автор данной статьи пытался ввести в ткань современной теоретической психологии конструкт "онтопсихологические отношения", т.е. такие отношения, в которые вступает человек (субъект жизнедеятельности) как часть бытия, осознающий все Бытие и себя в Мире [17]. При этом был описан целый ряд отношений, имеющих "сквозной" характер, т.е. встречающихся как в живой, так и неживой природе, перманентно присутствующих в Мире (С.Л. Рубинштейн).

"Связь" и "Отношение" в контексте динамической модели цикла-опыта

Зададим себе вопрос: "Корректно ли приведенное выше название?". – "Да, корректно!". Корректно, прежде всего, потому, что базовая система гештальтподхода – "организм - окружающая среда" – уже содержит необходимую оппозицию для введения в контекст данного направления категорий "связь" и "отношение". Более того, из гештальт-психологии гештальттерапия заимствовала идею фоно-фигурных отношений, правда, не как композиционных отношений, а скорее, и это весьма парадоксально, как ментальных действий по выделению фигуры из фона. Ради сохранения определенной научной строгости и объективности данных рассуждений, следует подчеркнуть, что эта фигура связана с удовлетворением актуальной потребности.

Бинарность, дихотомичность, полярность ментальных процессов была гениально имплантирована Ф. Перлзом в тело гештальттерапии в виде тотальной проекции с чувством, фрагментом сна, частью тела, симптомом, субличностью и т.д. Однако наиболее продуктивной оказалась идея организации взаимодействия, диалога между ними. Осознавание содержания диалога есть не что иное, как превращение связи в отношение. Отметим, что именно смещение в настоящее время акцента на изучение характера отношения, устанавливающегося между реальной и идеальной формами является одним из плодотворных путей разработки вопросов теории и практики развития личности в рамках культурно-исторической концепции [18]. По нашему мнению, через эти категории можно преодолеть парадоксальность теории изменения (А. Бейссер).

Модель цикла-опыта описывает как наиболее элементарные и первичные способы творческого приспособления организма к окружающей среде, так и более сложные - ментальные формы этого приспособления. Более того, и что особенно важно в контексте данной работы, цикл-опыта позволяет понять, как организм образует связи и устанавливает отношения со средой.

В качестве наиболее простых связей организма выступают рефлексы. Врожденные адаптационные рефлексы позволяют младенцу осуществлять первичную адаптацию к среде, дают возможность удовлетворять, хотя и в наиболее примитивном виде, базовые потребности, например, пищевую. Наблюдение за пищевым поведением младенцев позволяет выделить и описать (феноменологический план) несколько последовательных стадий: беспокойства, связанную с нарушением внутреннего комфорта; возбуждения дискомфортом; стадию действий, сигнализирующих о дискомфорте или направленных на поиск и овладение пищей; непосредственного контактирования с источником удовлетворения потребности и самой пищей (например, сосредоточенным сосанием); ассимиляции, включающую, в частности, и демонстрацию удовлетворения от пищевого контакта.

Данное описание условного рефлекса довольно хорошо накладывается на основные стадии цикла-опыта. Этот факт, как нам кажется, обусловлен не только тем обстоятельством, что пищевое поведение младенца было положено Лорой и Фрицем Перлз в основу организмической модели теоретических основ гештальттерапии, но и тем, что цикл-опыт есть структурно-динамическая модель феноменологии сознательной жизни.

Условные рефлексы никак не противоречат этому утверждению. В качестве доказательства сошлемся на размышления Ж.-М. Робина о двух видах осознавания: "awareness" и "consciousness" [19]. При этом "awareness" предполагает интуитивность, вчувственность и т. п., т.е. некое удвоение. Понятие "consciousness", напротив, связано с осмыслением, т.е. предполагает опосредованность и некую разделенность, скорее, некоторую отнесенность к чему-то, чем связность. Во фразе: "Я чувствую тяжесть в желудке" есть указание на раздвоенность "меня" и "желудка", "ментального" и "физиологического". Е. Петрова в одной из своих работ гениально просто показала всю продуктивность "филологического" анализа позиций участников такой интеракции [20].

Таким образом, безусловный рефлекс, обладая структурно-динамическими характеристиками цикла-опыта, между тем является филогенетическим видом связи, позволяющей, несмотря на метаморфозы импритинга, осуществлять организму при взаимодействии со средой приспособительные функции, имеющие творческий характер. В качестве подтверждения этого тезиса сошлемся на исследование американских психологов. Проанализировав видеозаписи пищевого поведения младенцев, они определили, что те постоянно совершенствуют процедуру вступления в контакт с предметом потребности, тренируя свои сосательные движения.

Следующим по степени увеличения адаптационных способностей организма выступает условный рефлекс. Не останавливаясь на достаточно хрестоматийных примерах, отметим, что организм совершенствует свои способности в области фоно-фигурных отношений (условный раздражитель – это совершенно новый тип фигур, в определенном смысле артефакт, который запускает цепочку пищевого поведения). Так, например, несколько позже в онтогенезе младенец подготавливается к контакту с пищей не только при взятии его на руки и помещении под грудь, но и при виде матери или бутылочки с едой.

Силу безусловных связей используют при вызывании состояния стресса, невроза у высших животных. Так, достаточно хорошо известен эксперимент под названием "сшибка". Собаке одновременно предъявляются два условных раздражителя, связанных с двумя естественными формами поведения, например, на овладение пищей и на убегание от опасности, т.е. одновременно включаются две базовые потребности в пище и безопасности и происходит адресация одновременно к двум поведенческим моделям. В результате этого у животного происходит сшибка двух взаимоисключающих форм поведения и оно "теряет голову".

Данная ситуация весьма напоминает ту, которая возникает во взаимодействии людей, скрепленном социальными рефлексами, тесными родственными узами. Например, это коммуникативные ситуации с двойными посланиями, ситуации, "завязанные" "двойным узлом" и ведущие к возникновению шизофренической расколотости у наиболее зависимого от этих связей участника взаимодействия.

Однако если бы у собаки была сформирована отсроченная реакция на один из искусственных стимулов, то ошибки не произошло. Если бы существовала реальная физиологическая основа для временного разнесения ответных форм поведения, т.е. последовательного "включения" циклов реализации рефлекторных связей, то она бы не испытала стресс. Такое превращение одновременности во временную последовательность является одним из способов преодоления "капкана" двойного послания. Между тем, в отличие от животных, человек вынужден делать выбор, а сделать его он может, только уйдя от непосредственности наличной ситуации.

В связи с этим хочется привести замечательный пример Л.С. Выготского о роли опосредования при выборе альтернатив. Вспоминая известную притчу об умершем от голода Буриданове осле, находившемся между двух охапок сена и не решившем, с какой начать, Выготский отмечает, что человек легко разрешает подобную дилемму. Он бросает жребий, доверяясь случаю и используя какой-либо артефакт, например, монету, и нарушает тем самым эквивалентность альтернатив, переходя в некотором смысле от удвоенности к раздвоенности.

Одним из эффективных способов преодоления "dabble bind" (двойного узла) является переход от непосредственной коммуникации к метакоммуникации, т.е. коммуникации по поводу коммуникации [10]. Тем самым совершается разрыв непосредственности, возникает возможность реального выхода за пределы сложившихся связей и появляется возможность преобразования их в отношения "Я-Ты" за счет прояснения смысловой коммуникации.

Парадоксальная интенция – модель превращения связи в отношение

Обращение к категории "смысл" заставляет присмотреться более внимательно к идеям, на которых базируется "психотерапия смысла", или логотерапия Виктора Франкла [21]. Во-первых, что очень важно для усиления наших идей о роли связей и отношений в теории и практики психотерапии, следует сделать акцент на том факте, что логотерапия базируется на двух фундаментально-антропологических характеристиках человеческого существования: самотрансценденции и способности к самоотстранению. Более подробно рассмотрение этой и сходных идей мы постараемся произвести несколько позднее. Пока лишь отметим, что способность человека выходить за свои пределы в некие трансцендентные пространства, например, в смысловое, а также самоотстраненность, необходимая, в частности, для осуществления рефлексивного акта, являются необходимыми условиями для разрыва ткани непосредственности и создания раздвоенности, т.е. для возникновения отношений. При рассмотрении психофизиологической модели условного рефлекса, чрезвычайно интересными и продуктивными являются идеи В. Франкла, лежащие в фундаменте логотерапевтической техники парадоксальной интенции.

Логотерапия исходит из утверждения, что механизм невроза можно рассматривать как условно-рефлекторный [21]. Поведенческая терапия пытается преодолевать невроз за счет своего рода переучивания, переобусловливания, т.е. замены одной (патогенной) условной связи на другую, более адекватную. В связи с этим вспоминается широко используемая ранее в наркологических учреждениях практика выработки у алкоголиков рвотного рефлекса на прием спиртных напитков, т.е. замена поглотительной функции организма – выделительной. Да, и модное в настоящее время кодирование есть не что иное, как формирование условных рефлексов на "психоидные" сигналы.

В отличие от бихевиоральной терапии, по мнению В. Франкла, аналитические психотерапевтические модели связаны с попытками прояснения в сознании пациента тех обстоятельств (внешних и внутренних ситуаций) из его жизни, при которых впервые возникла условная связь. Однако для этого необходимо показать данный паттерн как бы со стороны, т.е. вновь произвести разрыв и выйти за пределы непосредственности, тем самым предоставив пациенту возможность увидеть элементы связи.

Если рассматривать концепцию невроза переноса, одно из теоретических и технологических открытий психоанализа, с точки зрения механизма невроза как условно-рефлекторного, то невольно приходишь к неожиданному выводу. Оказывается, в технологии работы с неврозом переноса явно угадывается модель условного рефлекса.

Одной из важнейших задач психоаналитика является "улавливание" из всего многообразия паттернов коммуникативного поведения пациента того, который бессознательно используется пациентом в фрустрирующих его ситуациях. Психоаналитическая установка на развитие невроза переноса есть не что иное, как содействие максимальной представленности невротической связи между клиентом и кем-то из его прошлого в рамках терапевтического альянса. В конечном итоге любые длительные межличностные отношения, не только терапевтические, создают условия для проявления подобных связей ("До женитьбы был таким замечательным человеком, а после рождения ребенка его как будто бы подменили").

Представленность невротической неосознаваемой связи пациента в переносе позволяет аналитику предположить, с кем и как из реальной жизни клиента данная связь образована. С этой целью терапевт специально позволяет себе быть "подцепленным на крючок" пациентом [22]. Затем, если он уверен в прочности терапевтического альянса, психоаналитик "соскакивает с крючка": перестает участвовать в поддержании переноса, часто используя при этом конфронтацию, прямо говоря клиенту: "Нет!", т.е. перестает подкреплять социально-выработанный паттерн поведения клиента.

В логотерапии бытует несколько другой взгляд на психогенные неврозы. Они порождаются не только первичными условиями, но и "закреплением". Однако "закрепляется", по мнению В. Франкла, все тот же условный рефлекс, в качестве которого выступает невротический симптом, опосредованный страхом ожидания. Не вдаваясь во все детали модели невроза, между тем отметим явное сходство данной модели с гештальттерапевтической. Эта близость состоит в том, что психогенные ситуации связываются с эмоционально-чувственной сферой человека, с промежуточной зоной, со страхами по поводу чего-то в будущем, т.е. с той зоной, которую Ф. Перлз рассматривал в качестве своеобразного буфера, мешающего контакту организма со средой. И, наконец, сходством в описании феноменологии поведения невротиков, позволяющим сделать предположения о механизмах усиления невроза, а именно, утверждением о том, что "бегство от собственного страха путем избегания (дефлексии – С.Х.) вызывающей страх ситуации играет решающую роль в фиксации невротического паттерна реагирования по типу фобии" [21, с. 341]. Более того, и в самой технике парадоксальной интенции опять же просматриваются идеи, явно нечуждые идеям гештальттерапии.

Технику парадоксальной интенции В. Франкл предлагает использовать для работы с пациентами, страдающими от фобий или неврозов навязчивых состояний. Парадоксальность данной техники состоит в том, чтобы "вывернуть наизнанку" круговые условнорефлекторные механизмы, лежащие в основе этих психогений. Парадоксальная интенция представляет собой "инверсию той интенции, которая характеризует оба патогенных паттерна реагирования, а именно избегание страха и принуждения путем бегства от первого и борьбы с последним" [21, с. 342].

Все многочисленные примеры по использованию парадоксальной интенции, которые приводит В. Франкл, хорошо структурируются согласно стадиям цикла-опыта. Во-первых, – это выделение пациентом никоего достаточно неприятного эмоционального состояния. Поскольку парадоксальная интенция ориентирована на работу прежде всего с фобиями, то в приводимых иллюстрациях – это обычно страх. Во-вторых, – это описание некой психосоматической феноменологии, связанной с переживанием страха и тревоги: потение, заикание, тремор и т.д., в которых гештальттерапевт без особого труда узнает картину фазы предконтакта. Технически данная феноменология обычно исследуется вопросами: "Что вы сейчас чувствуете?", "Вы вспотели. Что сейчас с вами происходит?" и т.п., т.е. совершаются все те действия, которые связаны с поиском фигуры.

На следующей стадии производятся действия с данной фигурой. В технике парадоксальной интенции как раз и предполагается совершать действия, являющиеся парадоксальными для интенции пациента, т.е. полярные, как сказали бы гештальттерапевты, действию, соответствующему status quo. И оказались бы не правы! Поскольку в данном случае мы фактически сталкиваемся с попыткой усиления симптома и выведения его на границу контакта. Если, как это происходит в ситуации публичного выступления, описанной Франклом, человек начинает потеть, то ему необходимо сделать все, чтобы он постарался потеть еще интенсивнее. Для того чтобы данный тезис стал более понятен, вернемся к идее Н. Долгополова о "Я-Мы" состояниях, которые связаны "с усилением системности взаимодействия субъекта и объекта с помощью усиления мультимодального контакта с объектом, концентрации сознания на процессе взаимоотношений субъекта и объекта" [3, с. 49]. Что делает Спенсер (герой В.Франкла) в приведенном выше примере? Он как субъект максимально концентрирует свое внимание (сознание) на процессе своего потения (объект). Он фактически за счет себя осознающего, рефлексирующего, "раздваивающегося", концентрирующегося на себе и своем потовыделении создает основание (можно попытаться ввести термин "ментальное основание") для "Я-Мы" состояния, тем самым базу для полного контакта.

Важно обратить внимание и еще на один не вполне очевидный факт – на то, что "ментальное основание" становится возможным в процессе ментальных процедур, содержащих в себе раздвоение, нарушение непосредственности, т.е. приводящих к возникновению отношений. Таким образом, чтобы возникла возможность для полного контакта, таинства встречи, мистического слияния (которое можно и, наверное, нужно рассматривать применительно к данному контексту как один из видов удвоения, т.е. связи), необходимо появление раздвоенности и отношения между агентами контакта. В связи с этим вспоминается почти забытая ленинская мысль о том, что для того чтобы объединиться, первоначально надо решительно размеживаться.

Возвращаясь вновь к модели цикла-опыта, можно сделать следующее заключение. Фаза предконтакта – это процесс выявления патологических связей, вычленение компонентов (полюсов) и преобразование связи в отношение, например, через поиск или создание единого основания для "Я-Мы" состояния (превращение "Я-Я", "Я-Он", "Я-Оно" связей в отношение). Фаза контакта – это позитивное слияние в рамках "Я-Мы" состояния с акцентом на "Мы", "Мы" связь. Фаза постконтакта сопровождается выходом из слияния, разрывом "Мы" связи. (Замечательная феноменология проблем выхода из контакта и переход к постконтакту излагается в дискуссии Д. Хломова и Е. Калитиевской [24].) Тогда ментальную ассимиляцию можно представить как процесс укрепления некоего "единого основания", например, personality.

Событие – ценностно-смысловая основа отношений

Следующим способом, в череде психофизиологических видов приспособительных связей организма и среды, является инструментальный рефлекс. Его принципиальное отличие от условного рефлекса состоит в том, что впервые благодаря инструментальности у младенца появляется возможность воздействовать на среду, вызывать явления, связанные с удовлетворением его актуальных потребностей.

Безусловный рефлекс – это непосредственное реагирование. Так, например, у птенцов некоторых птиц возникает практически сразу реакция в виде бегства и прятания в ответ на силуэт, сходный с летящей хищной птицей (и здесь можно говорить о первичной позитивной дефлексии). Условный рефлекс – это опосредованная ответная реакция на условный раздражитель, совпадающий по месту и времени с безусловным и объединенный с ним в перцептивно-моторном поле возбуждением (что можно рассматривать и как включение механизма некой базисной проекции).

Инстурментальный рефлекс возникает в силу подкрепления средой активности организма, поведенческих паттернов, которые связаны с удовлетворением его потребностей (в плане "селекции" подкрепления–неподкрепления средой действий, например, младенца, можно говорить о первичной интроецированности). Благодаря возникновению инструментальности, у организма впервые появляется возможность манипулировать средой, творчески приспосабливать ее под свои нужды.

Вот как, например, Блаженный Августин (по мнению В.П. Зинченко, первый психолог и исследователь человеческой личности) пытается реконструировать возникновение его опосредованного взаимодействия с людьми: "Я барахтался и кричал, выражая немногочисленными знаками, какими мог и насколько мог, нечто подобное моим желаниям – но знаки эти не выражали моих желаний… Да, я был и жил и тогда и уже в конце младенчества искал знаков, которыми мог бы сообщить другим о том, что чувствовал" [цит. по 15]. Эти наблюдения, подчеркивает В.П. Зинченко, есть свидетельство творческих возможностей младенца, который творит самое трудное – язык. От себя же добавим, что он творит активные средства удовлетворения своих потребностей и, в конечном итоге, творит себя.

Стадия действий цикла-контакта – это, по сути, фундамент для феноменологического анализа, это "стартовая" точка в поисках ответа на вопрос: "Как Я так действую, что окружающая среда начинает удовлетворять мои потребности?" В поиске ответа на этот вопрос, вероятно, не обходится без "мутативных интерпретаций", относящихся обычно к непосредственно данной ситуации, к ситуации "здесь и теперь". Это фактически "горячее" осмысление "как?", осмысление события взаимодействия организма и среды.

В связи с вышеизложенным неожиданно для автора оказались интересными некоторые рассуждения М. Фуко по поводу феноменологии и ее попыток концептуализировать событие [26]. В его рассуждениях встречаются мотивы, которые явно близки сердцу современного гештальтиста. Во-первых, он не сводит события к физике мира: "Физика рассматривает причины, но события, возникающее как их эффекты, уже не принадлежат физике… Они образуют между собой иной род последовательности, связи которой происходят из квази-физики бестелесного – короче, из метафизики" [26, с. 449]. В связи с этим вполне корректно говорить о ментальных событиях и вводить это понятие в концептуальную ткань гештальтподхода.

Однако бестелесность события может быть зафиксирована в особой форме – "смысл - событие". "Смысл - событие – это всегда и смещение настоящего времени, и вечное повторение инфинитива (формы глагола, что является подтверждением того, что феноменология связана с действенной частью цикла-контакта – С. Х.). "Умирать" никогда не локализуется в плотности данного момента, но из его течения оно ("умирать") бесконечно выделяет наикратчайший момент. Умирать – это даже меньше того момента, который требуется, чтобы об этом подумать, и тем не менее, умирание неограниченно повторяется на обеих сторонах этой лишенной ширины трещины. Вечное настоящее? Только при условии, что мы понимаем настоящее как недостаточную полноту, а вечное – как недостаточное единство: (множественная) вечность (смещенного) настоящего" [26, с. 451]. Несмотря на несомненные отличия в терминологии, которые просматриваются в данной цитате, по сравнению с гештальтподходом, в ней явно угадывается идея, близкая понятию "континуум сознавания", фиксирующегося при помощи "инфинитивного настоящего" – "здесь и сейчас я осознаю…".

Далее принципиально важно указать на некоторую "развилку", точку бифуркации, на альтернативу между явлением и событием. Функциональным процессам, происходящим в моем теле, может быть придан как статус обыденного явления, так и события или "смысл - события". Явление становится событием, когда оно конституируется как фигура в рамках некоего контекста, композиции, когда оно помещается субъектом в метапространство личностных ценностей и смыслов [27], в "область смысла" [28]. Именно акцент на последнем понятии – "область смысла", взятого Мишелем Фуко из работы Жиля Делеза "Логика смысла" [28] и сделавшего идеи Делеза более рельефными, позволяет углубить феноменологическое основание гештальтподхода.

Замысел Делеза, по мнению Фуко, состоит в том, чтобы заменить феноменологию сигнификации, являющейся функцией сознания и определяющей (композиционно) диспозицию мира вокруг Я, логикой нейтрального смысла. "Область смысла – это анонимный поток речи…" [26, с. 450].

Однако некий пуризм философии "Логика смысла" явно становится неадекватным, если переносится на логику реальных, живых межличностных и, конечно же, терапевтических взаимоотношений, поскольку теряется важная характеристика этих взаимоотношений – авторство. Именно оно является одним из необходимых условий превращения явления в событие.

Так, в процессе терапии я могу периодически отмечать некоторые явления в поведении клиента и сообщать ему об этом. При этом я могу использовать две формы обратной связи: безличную ("Вот уже несколько минут твоя рука бьет по твоему колену") и личную авторскую ("Я заметил, я заинтересовался тем, что вот уже несколько минут…"). В первом случае я фактически подобен видеокамере, бесстрастно фиксирующей внешненаблюдаемую процессуальную сторону поведения клиента. Во второй ситуации я превращаюсь из бесстрастно наблюдающего и заинтересованного, соучаствующего, присутствующего участника взаимодействия, маркирующего явление своим интересом, т.е. как-то располагающего его в пространстве своего Я, сигнифицируя его посредством, может даже не всегда вполне осознаваемым, личностным смыслом и тем самым превращая явление в событие, в феномен. Данная логика автора ни сколько не противоречит феноменологическому взгляду на мир. Так, например, феноменология, по мнению М. Мерло-Понти, – это личный отчет человека о прожитом им пространстве, времени, мире [цит. по 29]. Ж.-П.Сартр в своей книге "Бытие и ничто" говорит об относительности феномена, который "являет себя", а, значит, всегда являет себя кому-то [30].

Обратимся вновь к типологии феноменологий, существующей в современной гештальттерапии (по крайней мере в русскоязычной [31]). Речь идет о "внутренней" и "внешней" феноменологии клиента. Внутренняя феноменология – это зафиксированные субъектом ощущения, состояния, эмоции, чувства, мысли, которые могут быть как-то предъявлены другим людям или самому субъекту в процессе самоотчета. Когда я сижу на "горячем стуле" и выполняю базовое упражнение на осознавание, произнося магическую фразу: "Сейчас и здесь я ощущую холод, охвативший мои ноги, тепло в руках и легкую тревожность в груди и т.д.", я описываю некоторую последовательность явлений, но какую феноменологии я описываю? Кто-то может осмысливать эту процедуру как действительно описание, предъ-явление внутренней феноменологии, кто-то может расценивать как феноменологию сознавания, а кто-то – как феномен процесса самообнаружения, "очерчивания" центра феноменологической сигнификации – "Я".

Эти рассуждения лишь подчеркивают относительный характер феномена как явления себя тому, кто видит в этом нечто большее, чем просто явление, и осмысливает его, придавая ему статус события (метафеномена). Здесь же следует сделать принципиально важное дополнение об одновременной относительности и абсолютности феномена (Ж.-П. Сартр). Абсолютность феномена заключается в его абсолютном бытии, в том, каков он есть [30]. В этой дуальности, в этой слитости - разделенности абсолютного и относительного и заключается "нерв" феномена.

Когда я как психотерапевт лишь вижу, слышу, воспринимаю очевидные вещи таковыми "как они есть" в их исчерпывающей себя реальности (здесь мы говорим также и о ментальной, виртуальной реальности), то фиксирую прежде всего абсолютное бытие.

Взятый лишь по своему "абсолюту" феномен переходит в "разряд" явления, в статус "объективной реальности" – реальности мира объектов. Этот мир в контексте экзистенции оказывается "бесстрастным", "чуждым", стерильным от означиваний человеком. Явление не только должно представлять собой реальность, но и, чтобы стать феноменом, должно превратиться в "субъективную реальность". И речь вовсе не идет о реальности, "данной нам в ощущениях". Речь идет о бытии, приобретающем относительность (субъективность) в метапространстве моих личностных смыслов и ценностей и тем самым являющемся мне и которое Я, в виде метафеноменологии, в виде метафор, мифов, ролей и т.п., возвращаю в мир, где они со-бытуют с реальностью.

Совершенно удивительной историей, иллюстрирующей всю неочивидность выявления феноменов, может служить хорошо известная сказка про волшебника страны Оз (волшебника Изумрудного города). Речь, конечно же, идет о Страшиле, Железном Дровосеке и Трусливом Леве. По ходу приключений, постоянно демонстрируя выдающийся ум, чувствительную душу и храбрость, героям между тем необходим специальный ритуал, освещенный волшебством Гудвина, а также материальные подтверждения в виде мозгов, сердца и храброго напитка, чтобы действительно приписать себе, поверить, осознать наличие желанных качеств.

Гештальттерапевтам хорошо известно и о пользе "материализации" ментальных феноменов за счет адресации к телесности или же за счет тотальной проекции с ними. Следует отметить, что это не просто технические процедуры, а фактически необходимые условия для феноменологической редукции, упрощенно понимаемой как сосредоточение, концентрация человека на некоторой очерченной реальности (фигура). Так, отруби по цвету и плотности, возможно, могут быть как бы мозгами, а концентрация на них позволяет выявить новые феномены, например: выпирающие иголки для Страшилы не что иное, как феномен остроты ума.

Благодаря феноменологической редукции (как процессу сосредоточения на "фигуре") и дуальной природе феномена возникают уникальные условия для появления экзистенциального отношения "Человек - Мир", а также для постоянного "творения" все новых и новых феноменов, а следовательно, и все новых форм, видов бытийных (онтологических) отношений. По образному выражению Сартра, феноменологическая действительность наполнена эмоциональными воздействиями мира художников и пророков.

Вернемся вновь к «инструментальности». Что такое процесс становления инструментальности? Это фактически совместное творчество ребенка и взрослого, наполненное эмоциями и поистине гениальными прозрениями в создании феноменологической действительности, "духовного оборудования", языка. Ведь для того чтобы естественное движение дотягивания выступило для ребенка в виде указательного жеста, действие должно быть как-то выделено. Все моторно-перцептивное поле должно быть редуцировано до одного поведенческого паттерна и соотнесено с контекстом взаимодействия со взрослым. Однако не следует забывать, что творят жест двое. Процесс создания жеста исследован и описан в одной из работ автора [32]. Это сотворчество весьма успешно, поскольку взрослый уже знает феноменологию указательного жеста, а следовательно, может помочь ребенку интегрировать абсолютную реальность действия дотягивания с относительностью, со смыслом социальной ситуации, в которой они оба пребывают. Говоря по-другому, взрослый обменивается с ребенком своей феноменологией, зафиксированной в понятии "указательный жест", создает для него новое событие.

Поскольку феноменология – это описательная и понимающая наука, то, соответственно, возникает проблема средств, делающих возможным фиксирование феноменов. Для гештальттерапии, основывающейся на феноменологии, проблема средств ("духовного оборудования") является также актуальной. Напомним, что человечество изобрело целый арсенал медиаторов, входящих в состав этого "оборудования": знак, символ, слово, миф, смысл.

Проблема "ментальных средств", возникающая именно здесь, после анализа инструментальности как феномена онтогенеза, далеко не случайна. Во-первых, овладение средствами (медиаторами) является необходимым для того, чтобы феноменологический пласт бытия стал доступен, зафиксирован и удержан субъектом. Ведь когда ребенок овладевает указательным жестом, ситуация появления взрослого перед ним – это уже феноменологически совершенно другая ситуация, это – ситуация посредничества.

В качестве еще одного из примеров приведем технологию преобразования биологической картины невроза в психологическую [33]. Акцентирование внимания пациента на телесных реакциях есть, с одной стороны, не что иное, как феноменологическая редукция, а с другой - создание телесных знаков, связанных с обозначением "обычных состояний" клиента.

Следующий этап – установление связи между ощущениями в теле и эмоциональными реакциями – можно рассматривать как часть более широкой проблемы, а именно саморегуляции функциональных состояний, в рамках которой достаточно широко и эффективно используются психотехнические мифы [34].

И, наконец, третий этап – идентификация комплекса телесных и эмоциональных реакций с характером жалобы – есть, по сути, процесс осмысления, проецирования, связи симптомов с экзистенциальным контекстом. И как результат, феноменология невроза становится доступной самому пациенту (а не только психотерапевту), начинает вызывать у него интерес, превращается в событие, фигуру. Возникает то самое плодотворное "расщепление" синдрома на субъекта, сконцентрированного, осознающего симптом, и, собственно, на сам симптом. Таким образом, появляется реальная возможность выстраивания диалогических отношений "клиент - симптом - терапевт", возникновения нового "Я-Мы" состояния.

(Продолжение следует)

 

Литература

1. Шарп Ф. Развитие твердого основания в Москве. Гештальт - 96, МГИ, 1996, с. 103-107.

2. Бейссер А. Парадоксальная теория изменений. Гештальт - 2001, МГИ, 2001, с. 6-10.

3. Долгополов Н. "Я-Мы" состояние как необходимое условие развития личности. Гештальт - 95, МГИ, 1995, с. 46-52.

4. Маслоу А. Новые рубежи человеческой природы. Смысл, М., 1990. - 425 С.

5. Котэ М. Некоторые особенности американского и русского менталитетов. Журнал практического психолога, 1998, № 7, с. 104-118.

6. Слободчиков В.И., Цукерман Г.А. Генезис рефлексивного сознания в младшем школьном возрасте. Вопросы психологии, 1990, № 6, с. 25-36.

7. Валлон А. От действия к мысли. М., Иностранная литература, 1956, 238 С.

8. Томэ Х., Кэхеле Х. Современный психоанализ. В 2-х т., Т. 2, Практика, 1996, 776 С.

9. Бейсон Г. Кибернетика "Я": Теория алкоголизма. Журнал практического психолога, 1999, № 7-8, с. 207-232.

10. Вацлавик П. и др. Психология межличностных коммуникаций, Спб, Речь, 2000, 299 С.

11. Лейнг Р. Я и другие, Эксмо, 2002, 304 С.

12. Лебедев А.Н. Прогнозирование и профилактика межличностных производственных конфликтов в условиях нововведений. Психологический журнал, 1992, Т. 13, № 6, с. 71-79.

13. Гингер С., Гингер А. Гештальт-терапия контакта. Спб, Специальная литература, 1999, 287 с.

14. Василюк Ф.Е. На подступах к синергийной психотерапии: история упований. Московский психотерапевтический журнал, 1997, № 2, с. 5-24.

15. Зинченко В.П. Культурно-историческая психология: опыт амплификации. Вопросы психологии, 1993, № 4, с. 5-19.

16. Воробьева Л.И., Снегирева Т.В. Психологический опыт личности: к обоснованию подхода. Вопросы психологии, 1990, № 2, с. 5-13.

17. Харин С.С. К обоснованию конструкта "онтологические отношения", Вестник БГУ, 2000, № 1, сер. 3, с. 46-50.

18. Эльконин Б.Д. Кризис детства и основания проектирования форм детского развития. Вопросы психологии, 1992, № 3-4, с. 7-13.

19. Робин Ж.-М. Фигуры гештальта. Московский психотерапевтический журнал, 1994, № 3, с. 25-51.

20. Петрова Е. Использование знаний грамматики в терапевтическом диалоге. http//: Северо - Западный Гештальт - Центр – Статьи. htm.

21. Франкл В. Человек в поисках смысла. М., Прогресс, 1990, 368 С.

22. Kiesler, D. J. (1979). An interpersonal communication analysis of relationship in psychotherapy. Psychiatry, 42, 299-311.

23. Перлз Ф. и др. Опыты психологии самопознания. М., Гиль-Эстель, 1993, 240 С.

24. Хломов Д., Калитеевская Е. Постконтакт. Гештальт - 2002. МГИ, с. 73-84.

25. Самуэлс Э. Юнг и постюнганцы. М., ЧеРо, 1997, 416 С.

26. Фуко М. Theatrum philosophicum. М., Раритет, 1998, 480 С.

27. Леонтьев А.Н. Избранные психологические произведения. В 2-х т., Т. 2, М., Педагогика, 1983, 318 С.

28. Делез Ж. Логика смысла. М., Раритет, 1998, 480 С.

29. Тавризян Г.М. Проблема человека во французском экзистенциализме. М., Наука, 1977, 141 С.

30. Сартр Ж.-П. Бытие и ничто: опыт феноменологической онтологии. М., Республика, 2000, 639 С.

31. Хломов Д., Калитеевская Е. Основные стратегии работы гештальт-терапевта. Гештальт - 2000, МГИ, с. 28-37.

32. Харин С.С. Становление общения детей первых трех лет жизни со взрослым. Диссерн. на соискан. уч. степени канд. психол. наук, Мн., 1987.

33. Ласая Е. Гештальт-подход в преобразовании биологической картины невроза в психологическую. Гештальт - 98, МГИ, 1998, с. 46-49.

34. Иванов М.А., Мастеров Б.М. саморегуляция во взаимодействии. В кн.: Введение в практическую социальную психологию. М., смысл, 1996, с. 334-364.

35. Коэльо П. Алхимик, К., София, 2002, 224 С.

36. Энрайт Дж. Гештальт, ведущий к просветлению. СПб, 1994, 137 С.

37. Гуссель Э. Картезианские размышления. Мн., Харвест, 2000, 752 С.

38. Юнг К. Синхроничноть. М., Рефл-бук, 1997, 320 С.

39. Бубер М. Я и Ты. М., Высшая школа, 1993, 175 С.

40. Хайдеггер М. Бытие и время. М., Marginem, 1997? 345 C.

41. Ясперс К. Общая психопатология. М., Практика, 1997, 375 С.

42. Wheeler G. (2000). Beyond individualism. GICPress, 394 p.

43. Кузин Б.С. О принципе поля в биологии. Вопросы философии, 1992, № 5, с. 145-190.

44. Робин Ж.-М. Экологическая ниша. Гештальт - 94, Мн., 1995, с. 15-29.

45. Харин С.С. Искусство психотренинга. Мн., 1998, 182 С.

46. "Хочу, чтобы ты стукнул меня по спине" или микродинамика переноса. Гештальт - 96, МГИ, 1996, с. 52-62.

47. Кейсмент П. Обучаясь у пациента. Воронеж, Модэк, 1995, 256 С.

48. Роджерс К. Клиентно-центрированная терапия, М., Рефл-бук, 1997, 320 С.

49. Merry T. (1990). A guide to the person - centered approach. Loughton: Gale Centre Pablications.

50. Хикнер Р. Диалогическая основа. Российский гештальт, Москва - Новосибирск, вып. 3, 2001, с. 9-33.

51. Шостром Э. Анти-Карнеги или человек манипулятор. Мн., Полифакт, 1992, 128 С.

52. Kiesler, D.J. (1988). Therapentic metacommunication: Therapist impact disclosure as feedback in psychotherapy. Palo Alto, CA: Consulting Psychologist Press.

53. Cashdan, S. (1988). Objects relations therapy: Using the relationship. NY: W. Norton.

54. Якоби М. Встреча с аналитиком. М., 1996, 177 С.

 

Сергей Харин